Смета 1904 года на операции в Европе. — Убийства великого князя Сергея Александровича и министра внутренних дел В. Плеве. — Заработки на политических убийствах. — Отставка Лопухина. — Возвращение Рачковского и его кадровые листки. — Восстановление берлинской-агентуры и назначение Гартинга ее руководителем. — Отставка Ратаева. — Ратаев о своей деятельности. — Рапорт Гартинга Рачковскому. — Назначение Гартинга на место Ратаева. — Оценка Гартингом деятельности Ратаева. — Увеличение бюджета Заграничной агентуры. — Новая дружба старых врагов. — Ратаев об Азефе. — Услуги пенсионера Ратаева Департаменту полиции. — Попытки Бурцева встретиться с Ратаевым.

Практика провокации и подкупа являлась основой всего политического сыска царской России. Но правительство не учитывало того, что это — палка о двух концах. И если первый конец ее бил по тем, против кого она была направлена, то второй — по тем, кто ее направлял и оплачивал ее удары. Согласно полицейским архивам, в 1904 финансовом году Лопухин выделил на все операции в Европе 132 380 рублей, что соответствовало 352 133 франкам, — примерно столько же, сколько Рачковский истратил в 1894 году в Париже, когда дорогостоящей берлинской агентуры еще не существовало. Бюджет Рачковского за тот год составил 300 000 франков. Из тех же фондов, которые Лопухин в 1904 году выделил Ратаеву в Париже, — 50 535 рублей и Гартингу в Берлине — 44 780 рублей, они должны были нанимать агентов. Оставшаяся часть бюджета — 37 666 рублей — распределялась непосредственно из Петербурга среди остальных сотрудников. Агенты в Вене получали 5256 рублей, агенты в Галиции, Прусской Познани и Силезии — 6400 рублей. К концу 1904 года у Лопухина совсем не оставалось денег. По этой причине он был вынужден отклонить просьбу об усилении охраны в Москве великого князя Сергея Александровича. К несчастью для Лопухина, 4 марта 1905 года великий князь был убит. Это и последующие события вынудили Лопухина оставить должность в Департаменте полиции, распоряжаться которым теперь стал товарищ министра внутренних дел Д. Ф. Трепов. 24 мая 1905 года Лопухин передал ему дела.

Почти годом раньше, 15 июня 1904 года, по постановлению «Боевой организации» социалистов-революционеров был убит покровитель Ратаева министр внутренних дел Российской империи Вячеслав Константинович Плеве. Несоответствие Лопухина своей должности стало уже тогда слишком очевидным.

Два убийства — министра внутренних дел Плеве и великого князя Сергея Александровича — были совершены с ведома и при участии подопечного Ратаева, провокатора Азефа. Этими терактами он рассчитывал укрепить свое положение среди эсеров. Рачковский, как и Азеф, знал о готовившемся убийстве Плеве, однако ничего не сделал для того, чтобы предупредить его. В этом сказалось все внутреннее противоречие сущности царской охранки. Тот, кто за деньги выдавал противников самодержавия, с таким же успехом зарабатывал и на убийствах самих царских сатрапов. Уже после убийства Плеве его противник Гартинг получил крупную денежную премию и право на потомственное дворянство. Это произошло потому, что в связи с назначением нового министра все прежние сторонники Плеве, в том числе и директор Департамента полиции Лопухин, получили отставку, а противники — повышения по службе и награды.

У Рачковского по-прежнему оставались связи в высших кругах, влиятельные люди ему покровительствовали. К примеру, великий князь Сергей Александрович, бывший в то время московским генерал-губернатором, пригласил Рачковского сопровождать его на собрании 45 тысяч рабочих, состоявшемся в Кремле по случаю годовщины отмены крепостного права. А чуть ли не на следующий день после убийства террористами великого князя император по совету могущественного петербургского генерал-губернатора Трепова восстановил Рачковского уже в должности чиновника особых поручений Министерства внутренних дел, а затем сделал его заведующим политической частью Департамента полиции да правах вице-директора.

Рачковский живо взялся за дело, и начал он, естественно, с чистки Департамента от недостаточно хорошо проявивших себя сотрудников. В их числе, наряду с действительно лишними людьми в Департаменте, оказались личные враги и недоброжелатели Петра Ивановича: Зубатов, Лопухин и другие. Судьба Ратаева также была — предрешена. Рачковский не замедлил восстановить только что упраздненную Лопухиным берлинскую агентуру, а своего питомца Гартинга снова сделал ее заведующим, для этого Рачковскому достаточно было представить 11 июня 1905 года министру внутренних дел доклад, в котором он писал следующее:

«Принимая во внимание, что со времени объединения парижской и берлинской агентуры Берлин по своей близости к русской границе не утратил для революционеров своего значения и там продолжает сосредоточиваться значительное количество активных деятелей различных партий, включительно до террористов, которые при отсутствии ныне правильно организованного агентурного наблюдения могут совершенно свободно осуществлять свои преступные замыслы, Департамент полиции полагал бы существенно важным незамедлительно восстановить берлинскую агентуру на прежних основаниях».

Заведовать вновь открытой берлинской агентурой 19 июля 1905 года опять стал Гартинг. Это был сильный удар по самолюбию Ратаева. Стало ясно, что дни его сочтены.

Легко было убедить петербургских самодержцев, что вчерашняя истина стала грубым заблуждением. Ратаеву было предложено немедленно вернуть в распоряжение Гартинга соответственные суммы, отпущенные на агентурное наблюдение в Германии. Из переписки, возникшей по этому поводу, стало видно, между прочим, что во времена ратаевского управления содержание парижской, лондонской и женевской агентур обходилось в 134 400 франков в год, из которых на Лондон шло 40 тысяч и на Швейцарию 18 тысяч франков.

Через три месяца, 1 августа 1905 года, за неделю до того, как Рачковский сделался заведующим политической частью Департамента полиции, Ратаева заставили передать всю Зарубежную агентуру Гартингу, и тот сразу же развернул кампанию против своего предшественника. Конечно, Ратаев немедленно помчался в Петербург, чтобы пустить в ход соответствующие пружины. Но все было тщетно. Пришлось примириться и отойти от власти. Ратаев ушел без дальнейшего лишнего шума: в противном случае Трепов угрожал ему лишением пенсии. Обличителем охранки Ратаев не стал и позднее, хотя Бурцев неоднократно обращался к нему с такими предложениями. В утешение, впрочем, Ратаев получил в виде пособия 150 тысяч франков и поселился в Париже, где и жил с тех пор под фамилией Рихтера.

Вот выписка из докладной записки Ратаева министру внутренних дел от 9(22) марта 1906 года:

«В минувшем июле (1905 г.), когда я приехал в Петербург, я застал странное положение. На все мои вопросы как высшее, так и ближайшее начальство категорически заявляло мне, что с деятельностью моей они совершенно не знакомы, докладов моих не читали и не знают, но тем не менее под «прахом лишения пенсии требовали, чтобы я немедленно уехал в Париж для сдачи должности. Так что я, собственно говоря, до сих пор совершенно не осведомлен о причинах прекращения моей служебной деятельности. Такова нравственная сторона дела».

Сетования Ратаева на несправедливость высшего начальства вполне оправданны: под его руководством достигла наибольшего блеска провокаторская деятельность Евно Азефа, и это сокровище пришлось оторвать от своего сердца и отдать врагу! «Должность мою, — констатировал Ратаев в докладной записке на имя министра внутренних дел от 9 (22) марта 1906 года, — я вынужден был покинуть совершенно без всяких предупреждений и как раз в тот самый момент, когда агентура среди партии социалистов-революционеров достигла небывалой высоты и ожидались весьма крупные результаты». В отчете Департамента полиции помечено, что 8 августа 1905 года Ратаев в Петербурге передал Рачковскому временно находящегося в России секретного сотрудника, несомненно, речь шла об Азефе, хотя очевидно, что Рачковский не мог не знать Азефа гораздо раньше и, конечно, знал, виделся и работал с ним рука об руку.

Подобно тому, как Ратаев при замещении в Париже Рачковского свои доклады по начальству наполнял прежде всего критикой и умалением заслуг своего предшественника, так и новый хозяин Заграничной агентуры Гартинг уже в первом докладе делает то же по отношению к Рвтаеву. Вот выдержки из объемного рапорта Гартинга своему шефу Рачковскому от 14 сентября 1905 года:

«Согласно ордеру господина товарища министра внутренних дел, заведующего полицией, от 19 минувшего июля о назначении меня заведующим заграничной агентурой Департамента полиции, я отправился в Берлнн для принятия архива, который г. Ланге-Говоров, доверенное лицо действительного статского советника Ратаева, должен был к тому времени передать на хранение нашему генеральному консульству в Берлине. Накануне моего приезда, состоявшегося 19 августа, в генеральное консульство действительно был сдан г. Ланге-Говоровым сундук с бумагами, по вскрытии коего в — оном оказался архив, переданный мною в конце минувшего февраля командированному для принятия от меня берлинской агентуры отставному надворному советнику Медникову. Новых же документов, которые поступили Бы за последние четыре месяца из Департамента полиции, не оказалось, вследствие чего можно предполагать, — что начиная с марта месяца розыскная деятельность берлинской агентуры была прекращена.

Единственными новыми бумагами, оказавшимися среди архива, было несколько телеграмм, адресованных г-ну Ланге-Говорову прежде служившим в моей агентуре наружным агентом Вольцем, в которых последний настоятельно требовал высылки денег и извещал о задержании женевской полицией его, Вольца, равно как и Другого агента парижской агентуры — некоего Маша.

При личном свидании названный Вольц подтвердил мне содержание упомянутых его телеграмм к г-ну Ланге-Говорову, пояснив при этом, что, работая в Швейцарии без всякого руководства, он и Маш обратили на себя внимание местных властей, были задержаны женевской полицией и засим оба высланы из Женевы. Некоторое время спустя Вольц и Маш по поручению действительного статского советника Ратаева отправились в Дюссельдорф, где Маш был задержан местной полицией за долги и, просидев некоторое время в тюрьме, был выслан затем из Дюссельдорфа.

Из документов, одновременно с сим препровождаемых действительным статским советником Лемтюжни-ковым, Ваше превосходительство изволите усмотреть, что г. Ратаевым передано действительному статскому советнику Лемтюжникову: архив, 4 наружных агента, 1 секретный сотрудник, некий Светлицкий (псевдоним), как раз случайно пришедший по делам службы в канцелярию агентуры, адреса двух наружных и одного внутреннего агента в Лондоне и список причастных к агентуре Департамента полиции проживающих в Швейцарии лиц, специально занимающихся перлюстрацией писем одного из участков Женевы.

Из содержания вышеупомянутых списков усматривается нижеследующее: в Париже в агентуре числится 6 человек. Из них Чашников по старости производительной работы делать не может. Ильин состоит машинистом. Из 4 наружных агентов для наблюдения употребляются только Самбен и Левек, который, как мне известно из дел, особенными способностями не отличается; Фернбах годен лишь для собирания справок; Бинт же, прежде занимавшийся наружным наблюдением, состоял при действительном статском советнике Ратаеве в роли ближайшего и доверенного помощника; по наружному же наблюдению на него никаких поручений не возлагается, и он заявляет, что наблюдением больше заниматься не будет.

В Женеве находится 6 человек, числящихся в агентуре. Из них Риго, еще несколько лет тому назад бывший наблюдательным агентом, в настоящее время к таковой службе не пригоден вследствие характерной наружности (непомерно толст), Депассель, Баке и Делеамон, состоящие на службе в женевской полиции, пригодны лишь для доставления в Женеве Заграничной агентуре Департамента полиции частным образом кое-каких справок о проживающих там революционерах. Мерсие поставляет корреспонденцию для перлюстрации, которой специально занимаются Риго и г-жа Де-Нассель.

В Лондоне наружным наблюдением занимается агент Фаpc, а собиранием справок — англичанин Торп.

Таким образом, для надобностей наружного наблюдения в Париже, Лондоне и Швейцарии при настоящем наличном составе в распоряжении Заграничной агентуры в действительности остаются всего лишь три человека».

Переходя затем к рассмотрению финансовой сметы Ратаева, Гартинг высказывает удивление, каким образом Ратаев мог платить такие большие жалованья агентам «внешнего наблюдения, что месячные расходы на содержание последних превышали 3000 франков:

«Каким образом мой предместник, уплачивая такие сравнительно крупные суммы некоторым из наружных агентов, мог содержать еще секретных сотрудников и платить, например, 900 франков в месяц известному Департаменту полиции Бабаджану (Батушанскому), ныне уехавшему по указанию г. Ратаева из России с тем, кажется, чтобы постараться поступить на службу к г. Гуровичу? Тем более что независимо от Бабаджана у него имелось еще несколько мелких сотрудников, которые при самом скромном жалованье, несомненно получали в обшей сложности около 1000 франков в месяц».

Гартинг объясняет это тем, что Ратаев поставил такие высокие жалованья в смету только лишь перед своим уходом.

«Предположение это представляется мне, — продолжает Гартинг, — еще тем более правдоподобным, что, помимо всех перечисленных расходов, г. Ратаев до сентября минувшего года платил ныне умершему Милевскому жалованье в 1250 франков в месяц, не считая 1000 франков наградных, и по смерти Милевского продолжал выдавать его вдове по 1000 франков в месяц и 1000 франков наградных. А с 1 января по конец минувшего июля, т. е. до пожалования последнему пенсии, выдавал ему ежемесячно по 500 франков».

Помимо компрометации своего предшественника и соперника, Гартинг стремился этим доносом к осуществлению другой, более материальной цели, а именно: увеличить ассигнование отпускаемых в его распоряжение сумм.

Рачковский пошел навстречу желанию своего ученика и друга Гартинга. Ассигнования на Заграничную агентуру были увеличены почти на 100 тысяч франков, в том числе 12 тысяч франков было отпущено на содержание нового сотрудника — француза Девернина, которому была поручена организация внешнего наблюдения, и 40800 франков на приобретение других новых секретных сотрудников. Обстоятельство это не осталось незамеченным Леонидом Александровичем. «Тотчас после оставления мною должности, — с обидой отмечал он в статье „Евно Азеф. История его предательства", — отпуск на Заграничную агентуру был увеличен на 100 тысяч франков, и, таким образом, в настоящее время, когда, в сущности, за границей дела втрое меньше, чем прежде, заместитель мой получает все то, что отпускалось на Германию, и с добавлением еще 100 тысяч франков».

Все преобразования Ратаева, по мнению Рачковского, сразу оказались вредными и ошибочными и подлежали немедленной отмене. Его пребывание на посту руководителя Заграничной агентуры закончилось увольнением без объявления причин. Ратаев был немедленно отозван из Парижа, а на это место еще 19 июля 1905 года уже был назначен новый начальник — А. М. Гартинг, провокатор, трудившийся с Рачковским еще над созданием Заграничной агентуры, его правая рука и личный друг. Он оказал неоценимую услугу начинающему Рачковскому постановкой внутреннего наблюдения в Париже и серией наглых провокаций во Франции и Швейцарии.

При вступлении в должность заведующего Заграничной агентурой в Париже Гартинг, «спихнувший» с этого места Ратаева, докладывал 1(14) сентября 1905 года директору Департамента полиции (рапорт № 1), что получил из ратаевского шпионского наследства, кроме канцелярии в Париже и архива в Берлине, одного лишь секретного сотрудника, некоего Светлицкого (псевдоним), в Париже и адрес одного внутреннего агента в Лондоне. Гартинг жаловался, что Ратаев слишком много тратил на наружную агентуру, так что из 11 200 франков месячного бюджета Заграничной агентуры оставалось не более 2500 франков на внутреннюю агентуру, разъезды агентов и непредвиденные расходы. «При таких условиях и с такими средствами ставить серьезную внутреннюю агентуру является совершенно невозможным».

В дальнейшем, впрочем, уже после второй отставки Рачковского, старые враги, судя по всему, помирились, во всяком случае, из воспоминаний Витте, относящихся к его заграничной поездке летом 1906 года, видно, что Рачковский запросто бывал на квартире у Ратаева и получал от него конфиденциальную информацию.

Осенью 1905 года в Париже своего отставного шефа Ратаева навестил Азеф, чтобы рассказать ему, что разоблачен и уже не может дальше работать на полицию. В дальнейшем Ратаеву пришлось пережить немало горьких минут в связи с разоблачением своего «воспитанника». Чтобы собрать факты о провокаторстве Азефа, В. Л. Бурцев пытался выудить информацию у Ратаева, подослав к нему бывшего агента охранки и хорошо знавшего его М. Е. Бакая.

«Ратаев принял Бакая, — пишет Бурцев в своей книге «В погоне за провокаторами “. — В разговоре с ним Бакай, смеясь, как бы между прочим, как это и было у нас условлено, сказал Ратаеву:

— А какой удар готовит Бурцев! Он хочет разоблачить вашего главного эсеровского агента Азефа!

— Какого Азефа? — несколько смущенно спросил Ратаев. — Никакого Азефа я не знаю!

Потом по какому-то поводу Бакай упомянул о тяжелом положении жены Азефа ввиду обвинения ее мужа.

— Так неужели Бурцев и жену Азефа обвиняет в провокации? — спросил Бакая Ратаев.

Бакай сказал Ратаеву, что я обвиняю только Азефа, а не его жену. Ратаев еще раз смущенно повторил:

— Нет, никакого Азефа я не знаю».

Как отмечает В. С. Брачев в своей книге «Мастера политического сыска дореволюционной России», Бурцев трактует этот диалог как желание выгородить Азефа. Мысль о том, что Ратаев верен своему долгу, Бурцеву просто не могла прийти в голову. Но, очевидно, это было так. Однако уже в конце 1908 года и до бывшего руководителя провокаторами стали доходить слухи о предательстве Азефа. А в январе 1909 года Ратаев смог уже сам прочитать «Извещение» ЦК партии социалистов-революционеров, где Азефу приписывалось участие едва ли не во всех политических злодействах начиная с 1902 года. Ратаев был поражен и никак не хотел в это поверить. «Я был убежден, — писал он, — что ЦК, поставленный в смешное положение разоблачением одного из старейших и наиболее уважаемых членов партии, который якобы состоял слугой правительства, возвел на него эту клевету, дабы самому как-нибудь выпутаться и запачкать русскую политическую полицию обвинением в провокации и участии в политических убийствах». Во время суда над бывшим директором Департамента полиции Лопухиным, обвиненным в разоблачении Азефа, в апреле 1909 года Ратаев прислал из Парижа свои обширные показания. Он утверждал, что не знал подлинной роли своего «воспитанника».

«Я, Леонид Александрович Ратаев, — заявил он, — 50 лет, православный, потомственный дворянин, действительный статский советник. Проживаю в Париже; под судом не был; с участвующими в деле лицами в особых отношениях не состою. Я состоял на службе в Департаменте полиции с 1882 года и вышел в отставку в августе 1905 года. В 1892 году мне, состоявшему старшим помощником делопроизводителя названного Департамента, было поручено выделить из общего состава Третьего делопроизводства всю переписку, касающуюся собственно розыскной части. При выполнении сего поручения мне пришлось ознакомиться с письменными сообщениями ростовского-на-дону мещанина Евно Фишелевича Азефа, в то время студента Политехнического училища в Карлсруэ».

Общий вывод показаний Ратаева сводился к тому, что за все время его службы, то есть по август 1905 года, Евно Азеф «к Боевой организации не принадлежал и террористическими актами руководить не мог». Более того, он, по мнению Ратаева, «был в высшей степени ценным и полезным для правительства агентом, и делаемые им разоблачения о замыслах членов партии социалистов-революционеров представляли подчас непреодолимые препятствия для осуществления преступных предприятий этого сообщества».

Спорность этого утверждения очевидна, отмечает В. С. Брачев. Вскоре Ратаеву пришлось основательно подкорректировать свои показания. Уже в сентябре 1910 года он «почти пришел к убеждению, что Азеф действительно служил на два фронта». В целом же Ратаев склонен был делить службу Азефа по ведомству Департамента полиции на три части, или периода: «1) безусловно верный — с 1892-го по лето 1902 г.; 2) сомнительный — с 1902-ro по осень 1903 г. и 3) преступный — с этого времени и до конца службы».

Характерно, что себя Ратаев считал «не менее ответственным за случившееся», чем другие, ибо «в то время, — писап он, — я ближе других стоял к Азефу. Единственным смягчающим обстоятельством служит то, что я находился за границей; преступная же деятельность его развертывалась в России, вне моего поля зрения. С момента моего вступления в должность и по день убийства Плеве Азеф пробыл при мне за границей всего шесть месяцев».

После разоблачения Азеф пишет письмо своему последнему руководителю — бывшему начальнику Петербургского охранного отделения А В. Герасимову — с просьбой сообщить ему адрес Ратаева: «Где он живет и под каким именем? Он мне мог бы помочь за границей, если бы нужно было обратиться к прессе или куда-нибудь».

В. С. Брачев отмечает, что, будучи уже в отставке, Ратаев из Парижа постоянно интересовался тем, что происходит у него на родине. Любопытна в этой связи его реакция на материалы съезда народных учителей, состоявшегося в 1910 году: «Острая озлобленная нетерпимость ко всему, что связано с государством и церковью, все эти требования о демократизации школы с уничтожением всякой сословности, об устранении из школы всякого церковного влияния и замене религии какой-то кооперацией — все это доказывает, что в среду русских сельских учителей глубоко запали космополитические, международные, антинациональные и антирелигиозные идеи».

Не терял Леонид Александрович и своих связей с Департаментом полиции, выполняя время от времени его отдельные поручения. Бурцев, в частности, обоснованно считал, что именно Л. А. Ратаев по просьбе из Петербурга организовал блестящую защиту полковника М. Ф. фон Коттена на процессе М. Рипса летом 1910 года. Несмотря на то что подсудимым был Рипс — бывший агент охранки, неудачно стрелявший в Париже в фон Коттена, прогрессивная французская общественность сделала все, чтобы под судом оказалось само царское самодержавие с его провокациями против русских революционеров. Однако благодаря приглашенному Ратаевым адвокату — им был знаменитый Лабори, защищавший в свое время Дрейфуса, — обвинить фон Коттена не удалось, хотя Рипс и был оправдан.

Из других деликатных поручений Департамента полиции, выполненных Ратаевым, следует отметить две его статьи 1909 года в парижской газете «Matin», направленные против Бурцева, «чрезвычайно ловко составленные и хорошо, написанные», по мнению Б. К. Агафонова, высказанному им в книге «Заграничная охранка». Леонид Александрович по-прежнему хорошо владел пером. Бурцев по этому поводу вновь пригласил Ратаева к диалогу:

«Мне очень хотелось бы видеть Вас и побеседовать с Вами кое о чем. Вы, увидевши мою подпись, понятно, изумитесь моему желанию и не поймете, почему я, Бурцев, который и т. д., хочу видеть Вас, Ратаева, который и т. д. Я всю мою жизнь никогда не мог одинаково с Вами посмотреть на вещи, и в данном случае, может быть, мы не сойдемся с Вами ни по одному вопросу. Тем не менее мне хочется видеть Вас, до конца договорить свои мысли и до конца выслушать Вас. Я хотел бы видеть Вас или в редакции „Былое “ (И, rue di Linain), или в каком-либо кафе на boulevard St. Michel или boulevard Sebastpol. Готовый к услугам Бурцев. P.S. Разумеется, я хочу видеть Вас как литератора, как редактор «Былого* — и только, а потому надеюсь, что Вы придете один, не уведомляя никого о нашем свидании». «Я сделал лучше, — комментировал этот опус Ратаев. — Я не пошел совсем и оставил письмо не в меру зазнавшегося террориста без последствий и без ответа».