Теория и практика кооперативного движения в России свели образ самостоятельного компетентного крестьянина к логическому оксюморону, а право, традиционные представления и местная практика продолжали твердить, что в сельской среде нет иной власти, кроме как привнесенной извне. Закон и его практическое исполнение не способствовали также и формированию самосознания местного сообщества. Этому препятствовало и общее предубеждение, согласно которому традиционные сельские сообщества были иррациональны, внутренне разобщены, замкнуты в сфере отношений угнетения, что позволяло чужакам, не считаясь с их обычаями, разрушительно вторгаться в их жизнь. Это стало возможным не потому, что в России не было «правления права» (rule of law), а, в частности, по причине отсутствия понятия об общих для всех и каждого законах. Управленческая деятельность санкционировалась законами, которые предписывали управление одной группой со стороны другой, при обязательности правил лишь для управляемых и исключительной прерогативе управляющих устанавливать и толковать эти правила. Малочисленность персонала и слабость местных учреждений — то, что обозначается в историографии терминами «недоуправляемость» и «недостаточная институционализация» (under-government and under-institutionalization), — не являются адекватным объяснением этого феномена: можно ли допустить, что более многочисленный персонал, воспроизводящий те же принципы в более многочисленных учреждениях, смог бы больше преуспеть в создании сплоченного, политически активного общества[519]. Более подходят как объяснение сами принципы, влияющие на деятельность персонала и формирующие характер новых учреждений, и в особенности — отсутствие «норм совершения действий» (rules of conduct), которые были бы приложимы ко всем категориям населения и на которые сельский люд в той же мере, что и образованные группы, мог бы ссылаться как на основание для тех или иных действий.

Ссылки на «неразумность», призванные объяснить действия и поведение крестьян-кооператоров, в конечном счете игнорировали разницу в суждениях, разные выборы лидеров и различные понятия о сообществе; в то же время принуждение и легитимизирующая его мифологема отсталости ограничивали крестьян в возможностях действовать и реагировать на действия других. Эта структура не только ставила пределы, но и определяла, как именно кооператоры могли выражать свои нужды и интересы. Они исправно кивали на «кулака» и еще множество «влиятельных людей», представая перед инспектором в выгодном для себя свете. При случае рядовые члены в своих действиях умело эксплуатировали стереотипы отсталости, нищеты и беспомощности. В этом смысле закон, теория и практика объединились, чтобы сделать крестьян отсталыми.