Требование свободного доступа в русскую деревню всем желающим также добавляло остроты дебатам о собственности, залоге недвижимости и кредите. Денежные средства и ссуды были важнейшим вопросом для работы агрономов на местах: большинство их конкретных предложений состояло в привлечении немалых сумм для покупки инвентаря, семенного материала, скота, тогда как основная функция кооперативов состояла в том, чтобы давать денежные ссуды своим членам. Вопрос состоял в том, будут ли эти деньги выдаваться под залог крестьянских земель и имущества и, в более широком смысле, каким образом крестьян можно заставить тратить ссудные капиталы именно так, как этого хотелось бы кредитору. Этот вопрос очень интересовал инспекторов Государственного банка, выступавших в роли государственных служащих (см. раздел «Профессиональные кадры и вопрос о собственности» Главы 3), а также целый отряд теоретиков, агрономов и представителей других профессиональных групп, лишь часть которого составляли инспекторы. Как и в случае дискуссии об индивидуализации, спор о собственности часто доходил до риторической карикатурности. Защитники крестьянской частной собственности на землю изображали своих оппонентов как наивных народников, пытающихся вызвать к жизни давно отмершие преимущества общинной собственности, в том числе и на недвижимость. Их оппоненты, в свою очередь, видели в своих противниках классических приверженцев «манчестерской школы», приносящих неимущее большинство населения в жертву некой либеральной догме успешного экономического развития. Эти несовместимые позиции все же порою сближались, ибо обе стороны равно охотно обращались к вопросу о том, как изменения в законах о собственности могут увеличить или ограничить влияние профессионалов на индивидуальное крестьянское хозяйство. Иначе говоря, эти дебаты уводили профессионалов от вопросов о власти как легитимного авторитета (authority) к прямому обсуждению проблемы власти-господства (power)[306].

«Капитал есть власть», — заявил государственный гидротехник В.В. Дубасов, выдвинув этот тезис в качестве аргумента против залога недвижимости. Суть вопроса, по его мнению, состояла в том, кто владеет этим капиталом и с какой целью. Он писал, что слишком многие люди «боятся капитала потому, что смешивают понятия — капитал и капитализм», тогда как реальная проблема состоит в том, что «капитал это — сила, а капитализм — известное применение такой силы, имеющее эксплоататорский характер. Например: существующие формы свободного [негосударственного. — Я.К.] кредита есть капитализм, ибо капитал здесь является в роли паразита народного труда». Существующая огромная задолженность дворянства государству виделась Дубасову как явное предзнаменование того, что может вскоре случиться и с крестьянством. Он предупреждал: «Что если наше молодое, только что возникающее крестьянское частное землевладение впадет в такой же соблазн свободного кредита, как это случилось с крупным землевладением? А ведь это возможно, если в деле мелиоративного кредита мы пойдем избитой дорогой насаждения различных банков», если допустим станет свободный залог частной земельной собственности. Зато ссуды, получаемые от кооперативов при надзоре специалистов, гораздо лучше земельного залога помогут провести идеи и целевые установки профессиональных служащих в самую гущу трудового крестьянства. Подобная аргументация вовсе не являлась «социалистической»: по мнению Дубасова, народническую привязанность к общинным формам хозяйствования, а также «идею социалистических коопераций свободно можно сдать в архив предприятий с негодными средствами». На самом деле кооперативы — это способ отвести угрозу полного обнищания деревни и повторения неконтролируемых вспышек народного возмущения 1905–1907 гг.: «Думаю, что это не только не представляет опасности, а есть самое радикальное средство для отрезвления и успокоения народа; самый покойный человек, это человек сытый и занятый здоровой производительной работой». Кооперативный кредит, управляемый и обеспеченный государством посредством местных профессионалов, будет в состоянии «всецело овладеть вниманием и энергией народа и как бы застраховать от духа праздности, уныния и недовольства, создающих такую благодарную почву для всякого брожения»[307].

В качестве гидротехника Дубасов находился на переднем крае столыпинской реформы: выпускник высшего сельскохозяйственного училища, он был принят на работу правительством ради участия в проведении земельной реформы в качестве «мелиоратора» или «землеустроителя» и выступал за укрупнение земельных участков (именно гидротехники во многом несли ответственность за реализацию этой части реформы). Но в то время как его начальники всех уровней боролись за использование земельного залога для финансирования аграрных реформ, Дубасов выступал против этого. В этом с ним были солидарны и многие другие гидротехники, главные агрономы и инспекторы мелкого кредита, сомневавшиеся в частнособственническом характере земельной реформы. На заседаниях профессиональных съездов и на страницах ряда журналов, где активно обсуждался (и нередко отвергался) залог недвижимости, противники залога настаивали на присутствии в деревне персонифицированной и непосредственной власти, основанной на профессиональной компетентности, а не на безличных механизмах. В этом случае местный работник-профессионал сможет сам определять уровень «развитости» каждого индивида. Один из инспекторов писал, что существование мелкого и среднего кредита без имущественного залогового обеспечения будет означать укрепление «новых отношений» — свободную и прочную связь между индивидуальным хозяйством и профессионалом[308].

Дубасов также сомневался в праве частной собственности на землю как таковом, поскольку оно могло помешать его усилиям по реорганизации крестьянского хозяйства из-за несвоевременного перераспределения крестьянских наделов. Если община традиционно защищалась от чужаков посредством особого монолитного коллективизма, то право частной собственности вполне могло сделать индивидуальное хозяйство недоступным для вездесущего специалиста-профессионала. (Этот аргумент развил гидротехник Б.П. Жерве в 1913 г.) В конце концов идея полноправной частной собственности на землю была отвергнута, вопреки недавним громким правительственным заявлениям, а государство и профессионалы получали наконец возможность «разрубить гордиев узел» той самой специфической крестьянской традиционности, которая постоянно тормозила реформу. Теперь сельскохозяйственным кредитом должен был управлять лично и безраздельно сам профессионал: «Перед этим кредитом отпадают все мелкие частные интересы…»

Главный правительственный гидротехник Д.С. Флексор применил ту же аргументацию в своей речи на Втором южнорусском мелиорационном съезде (1913 г.). Любая проводимая профессионалом реформа требует свободы действий, независимости от мнения отдельных местных землевладельцев. «Голос права собственности должен идти на уступки в пользу мелиорационного принципа», мелиорация же предполагает некоторый «элемент принуждения», который будет невозможен при господстве частной собственности на землю. Тот же автор писал в «Ежегоднике отдела земельных улучшений» в 1909 г., что права частного собственника должны быть подчинены «общему благу». В 1913 г., вслед за правительственным отказом от разрешения проблемы, он с удовлетворением отмечал, что твердый принцип уважения к частной собственности ослаб, и это дает возможность осуществить проекты, уважающие «общий интерес». Вторя резолюциям множества профессиональных съездов, Флексор призвал направлять все кредитные капиталы через мелиоративные кооперативы — учреждения, не признающие залогов, основанные на персонифицированном надзоре с «элементом принуждения», которые позволяли профессионалам влиять на «мельчайшие атомы» крестьянства и создавать из них элементы нового «общества»[309].

Один из представителей направления общественной агрономии, публиковавшихся в «Агрономическом журнале», подтверждал: даже радуясь тому, что правительство отказалось от своей «хуторомании», можно указать на один позитивный результат столыпинской земельной реформы — она четко закрепила принцип вмешательства государства и общества в сферу земельных и экономических отношений[310]. По словам некоего инспектора в правительственном «Вестнике мелкого кредита», кооперативы позволяют инспекторам проникать на село, причем вместо того, чтобы прежде всего смотреть на собственность, представляющую и характеризующую ее владельца, они сразу обращаются непосредственно к самому владельцу: «Здесь пред вами — все хозяйство во весь его рост и сам хозяйствующий со всеми его достоинствами и недостатками умственными и нравственными!» Инспектор же приносит в «каждую деревню новые отношения, основанные на взаимном доверии, отношения в основу которых кладется не имущество, а личность»[311].

Государственные гидротехники и агрономы «общественного» направления в целом сходились во взглядах на негативные и реакционные последствия введения частной собственности с целой армией разномастных социалистов. Экономист Н.П. Огановский (в разное время побывавший членом партий народных социалистов и эсеров) утверждал, что одна из основных проблем с крестьянами заключается в том, что они не являются субъектами общего права и не имеют представления об обществе. Передача права частной собственности земледельцам до внушения им чувства принадлежности к национальному сообществу только усилит их обособленность, узаконит ее и законсервирует крестьянство в его вековой темноте. Он доказывал, что вместо этого любому порядку собственности следует быть отражением «отношений между частными интересами личного собственника и государственно-народными интересами в широком смысле этого слова, то есть включая сюда и интересы земледелия с народно-хозяйственной точки зрения». Крестьянские интересы должны быть ограничены и подчинены «государственно-народным интересам» (при этом понятие «народ» означало нечто большее, чем простая сумма его составных частей) и различным общественно-экономическим союзам и учреждениям. М.И. Туган-Барановский (легальный марксист, переквалифицировавшийся в теоретика кооперации в Петербургском комитете о сельских ссудо-сберегательных и промышленных товариществах) выражался яснее: «Следует признать, что идея права каждого гражданина на землю отнюдь не представляет собой высшей социальной идеи. Идее права на землю следует противопоставить как бесспорно высшую социальную идею — идею права на землю (равно как и на все средства производства) отнюдь не каждого отдельного гражданина, а всего общества в совокупности». Отсюда и важность кооперативов, которые «вместо прежней изолированности… создают мощные общественные связи между крестьянскими хозяйствами не только одного села, но через посредство союзов и всей нации». «Социальное регулирование» и интеграция будут осуществляться через иерархию кооперативов, работающих на национальном рынке и контролируемых сведущими кооператорами и, разумеется, государством. Глава Вологодского сельскохозяйственного общества Д.И. Деларов, примыкавший к партии народных социалистов, требовал от Второго кооперативного съезда, состоявшегося в 1913 г., отказаться от земельного залога, поскольку тот послужит только «частным» интересам и обогатит деревенскую экономическую элиту; он настаивал, что имеющиеся кооперативы не есть идеальные кооперативы, что не стоит забывать о реальной экономической выгоде[312].

Сторонники свободного залога крестьянских земель из тех же умозаключений делали противоположный вывод: частная собственность есть тот инструмент, который позволит профессионалу «влиять» на индивидуальное крестьянское хозяйство — то есть агент кредитора получит возможность настаивать на преимуществах определенных типов капиталовложений перед остальными. Однако в более широком смысле частная земельная собственность должна будет волей-неволей подвигнуть крестьянское хозяйство к пониманию идеи «общества» и «народного хозяйства». Согласно позиции чиновника Государственного банка Краинского, требовавшего немедленного уничтожения общинного владения, частная собственность есть то самое средство, которое способно склонить крестьян-землевладельцев к участию в «народном хозяйстве» скорее, чем узкособственнические интересы крестьянского сословия или конкретного региона. Напротив, община «исключает всякое представление о производительной ассоциации, да и вообще устраняет понятие о мелком земледелии, как прежде всего о главной отрасли народного хозяйства, предназначенной служить интересам всего народа, а не только для продовольствования общинников»[313].

Краинский доказывал, что частная собственность — это не просто вопрос равенства гражданских прав, предоставляемых крестьянам, но также и средство лишить крестьянские наделы неприкосновенного статуса и открыть агентам кредитора доступ к крестьянскому хозяйству. Подобная двусмысленность — частная собственность как право собственника, а залог как выталкивание этого собственника в капиталистическую систему (или смесь того и другого) — была обычным явлением. Инспектор Бондарев специально ездил на местные собрания и съезды, чтобы поставить вопрос о земельном залоге на повестку дня; он ссылался на необходимость склонить крестьян к «общему гражданскому праву» — тогда у кредитора будет возможность не только просто появиться, но и открыто действовать в деревне, которая в противном случае была бы для него закрыта. Отнюдь не уступая возможности манипулировать залогом безличной системе или местной элите (которая, как предполагалось, готова подчинить себе кооперативы), легализация земельных залогов была призвана предоставить это право профессионалу как представителю «общества». В конце концов, если государство и его агенты не будут осуществлять формально свои властные полномочия, то кто-то другой обязательно станет это делать уже неформально. Как заявлял своим коллегам один из инспекторов мелкого кредита на их первом профессиональном съезде: «Говорят, что залог наделов поведет к разорению. Но его практикуют кулаки. Введение этой операции в круг деятельности товариществ должно повести к устранению кулаков». Либеральный экономист Б.Д. Бруцкус также доказывал, что, пока государство и профессионалы открещиваются от земельных залогов, вся их экономическая мощь будет находиться в умелых руках «деревенских кулаков», снабжающих крестьян небольшими спекулятивными капиталами под ростовщический процент[314].

Жесткая критика «спекулятивного капитала», исходящая от Бруцкуса — одного из немногих последовательных защитников экономического либерализма и частной собственности, — может показаться странной. Но он выступал не против капитализма как системы, а именно против «мелкого» крестьянского капитализма, предполагавшего распыление экономических возможностей этой системы среди всей массы крестьянства, недостаточно сознательной, чтобы правильно ими пользоваться. Напротив, мало кто возражал, когда Петербургский комитет пригласил видных промышленников П.П. Рябушинского и А.И. Коновалова — представителей крупного, рационального, городского капитала — войти в состав комитетских финансовых комиссий и занять места рядом с такими известными кооператорами и социалистами, как В.Ф. Тотоми-анц, Н.В. Левицкий и Е.Д. Максимов[315].

Короче говоря, профессионалы-практики и теоретики (так же как и правительственные чиновники того времени) чаще боялись не «капитализма» как такового, а множества опасностей, которые могут возникнуть, если позволить различным социальным слоям на селе практиковаться в капитализме друг на друге. И за редкими исключениями, точкой всеобщего примирения как в среде кооператоров, так и среди чиновников являлось то, что любые изменения в законах о собственности и кредите должны находиться исключительно в надежных руках государства и обслуживаться только государственными и земскими специалистами-практиками. Все в один голос предупреждали, что свободная система залога недвижимости отдаст крестьян во власть «капитала», чего нужно избежать всеми силами; практически все призывы использовать крестьянские земли в качестве ссудного обеспечения сопровождались пояснениями, что контролировать кредитную систему должны лишь государство и профессионалы. Либеральный экономист П.П. Мигу-лин в 1914 г. писал Кривошеину, предлагая ввести земельный залог как наилучший путь для наведения порядка в деревне: «Недопустимо, чтобы государство, само создавшее по своей инициативе и за счет своих ресурсов огромную сеть мелких кредитных учреждений, отдало бы руководство ими в частные руки, преследующие свои собственные цели и интересы». Снова мы видим появление капитализма без капиталистов, а заодно и такого рынка, который скорее кем-то управляется, чем самостоятельно функционирует при помощи безличных механизмов[316].

Даже С. Маслов, выступавший против применения залоговой системы в сельскохозяйственном кредите, признал, что данный исход, видимо, неотвратим, но настаивал, чтобы любые меры по введению и функционированию подобной системы полностью оставались в руках государства. Он предостерегал против возникновения реальной «земельной спекуляции», которая приведет к повышению земельных цен, усилит богатое меньшинство деревни, да еще и отдаст беспомощных крестьян на расправу жестоким «коммерческим банкам». «Удержать такие участки от спекулятивной скупки — очередная задача экономической политики». Основным вопросом для Маслова было не то, имеет ли государство право монополизировать залоговую систему и кредит, а сама природа правящего режима. При существующем «партийном» и «политическом» деспотизме правительственной власти официальное введение залога крестьянских земель предоставит слишком большую власть в руки неподходящего правительства. В конце концов, при существовавшем в стране режиме во властных структурах преобладали представители дворянского землевладения, и правительство было не в состоянии основываться на твердом «научном» базисе и заботиться об интересах «всего народа»[317].

Ни один из этих авторов не называл себя адвокатом «капитализма» — напротив, немало копий было сломано кооператорами, земцами, дворянами и чиновниками, выяснявшими, кто из них наименее «капиталист». В то время как правительственные агенты в Вологде объявили, что они уже устраняют торговцев из кооперативной системы, местные агрономы и кооператоры требовали, чтобы правительственные инструкторы были призваны «к ответу» за «криминальную» практику систематических продаж крестьянской продукции частным оптовым торговцам. Те же критики правительства обвиняли в «капитализме» всех лиц, причастных к продаже кооперативной продукции одному вологодскому оптовику. Профессионалы и правительственные агенты, в свою очередь, обличали земства в поддержке «капитализма», так как те позволяли кооперативам в некоторых районах торговать с частными посредниками[318].

В 1912 г. независимые теоретики основали Московский народный банк, как реальную альтернативу «капиталистическим» подходам к аграрному кредиту, который обслуживал только кооперативы; на них тотчас обрушился шквал критики со стороны государства и земских деятелей, которые восприняли это как вызов. Как только банк начал пополнять свои капиталы продажей собственных акций (исключительно кооперативам), он незамедлительно был обвинен оппонентами в «капитализме» и распространении капиталистических порядков[319]. Наиболее едкая и обличительная критика исходила от В.Ф. Пекарского; в частности, на Съезде деятелей по мелкому кредиту в 1912 г. он заявил: «Вот это опасно… Я не верю в идиллию кооперации, где в кооперативной овчарне будут мирно жить волки капитализма. Я скажу — timeo Danaos et dona ferentes[320] — боюсь капиталистов даже несущих вклады в кооперативный банк!… Московский банк, быть может, по составу кооперативен, но по юридической и экономической форме — капиталистический акционерный банк»[321]. Защита «кооперативной овчарни» зафиксировала суть важнейшей проблемы для столь многих критиков кооперативной системы: капитализм есть форма хищнической экономической эксплуатации, которая не должна осуществляться на практике ни над крестьянами, ни самими крестьянами.