Собственность может показаться идеологической абстракцией, когда проблемы, с ней связанные, обсуждаются на правительственном уровне; но для инспекторов, обеспечивавших управляемость системы кооперативного кредита, вопрос о собственности имел ближайшее практическое значение. Положение 1904 г. предписывало Государственному банку учредить Управление по делам мелкого кредита и набрать штат бухгалтеров, конторщиков, экономистов и агрономов, которым, помимо выполнения прочих обязанностей, предстояло выступить в роли инспекторов при губернских и областных отделениях банка. К 1913 г. данная инспекция насчитывала уже 500 местных агентов, и их число продолжало расти[169]. Инспекторы имели широкие полномочия: утверждать получение ссуд или аннулировать их, удалять неугодных членов из составов кооперативных правлений, назначать перевыборы правлений, открывать и закры-ватькооперативные учреждения по собственному усмотрению, пусть и с некоторыми оговорками. Однако они не обладали достаточной властью, чтобы лишать членов кооперативов их движимого и недвижимого имущества.

Когда в 1907 г. кооперативные инспекторы собрались на свой первый съезд, между ними разгорелись жаркие споры о практической и идеологической значимости понятия собственности и его влиянии на профессиональные полномочия и эффективность работы самих инспекторов. Что еще более важно, спор шел и о системе, которую они представляли в деревне и которую, по ожиданиям правительства, должны были донести до крестьян. Дискуссия была начата инспектором при Самарском отделении Государственного банка А.К. Петропавловым. Он заявил, что правительство именно кооперативам предоставило основную роль в распространении кредита, но не обозначило критериев, по которым можно определять, кто именно этого кредита достоин, а также не определило конкретного механизма возвращения кредитов. Положение 1904 г. предусматривало использование для этих целей только круговой поруки; этот механизм продолжал применяться даже после того, как коллективная ответственность в качестве средства для сбора налогов была отменена правительством. Крестьяне легко превратили круговую поруку при возврате ссуд в коллективный отказ отдавать их, поскольку каждый член кооператива перекладывал всю ответственность на коллектив в целом. Коллективная ответственность использовалась также и как основной критерий для распределения ссудных капиталов между членами товарищества. При этом крестьяне понимали равную коллективную ответственность как равное для всех поголовно получение кредита: «Мотивы, которые приводятся в таких случаях, хорошо известны, но главнейшие из них таковы: если платить [ссуды членам кооператива. — Я.К.], то платить всем; если не платить, то не платить никому; зачем буду платить я [ссуду кооперативу. — Я.К.], когда мои — один или несколько — товарищей не платят; если я заплачу, а мой товарищ не заплатит, мне же за него придется платить по круговой поруке, так лучше никому не платить»[170]. Последовавшие вскоре «повальные» банкротства были всего лишь признаком четкой работы существовавшей системы законодательства, активно защищавшей крестьянское хозяйство и деревню в целом от власти инспектора. «Никакие меры увещаний и убеждений путем непосредственных сношений инспекторов, никакие воззвания, печатные и письменные, ни меры репрессии не достигнут своей цели…» — то есть не помогут добиться от крестьян понимания цели кредитования — «до тех пор пока будет существовать круговая порука, зло вопиющее, которое оставляло и оставляет свой след везде, где только оно ни применялось». («Только перо и чернила», — добавил один из ораторов, — будут слабым оружием в борьбе за то, чтобы заставить крестьян стать ответственными, в том числе и финансово.) Реальные полномочия кооперативного инспектора (предоставление ссуд или отказ в них, произвольное изгнание членов товарищества и открытие/закрытие кооператива) превращали его скорее в носителя личной и произвольной власти, чем в благорасположенного наставника, олицетворяющего собой очень важные для будущего страны начинания. Крестьяне привыкли видеть в кооперативах и государственном кредите «дорогой подарок, милость, дать или не дать который находится в зависимости и в руках… кого же? Маленьких, безответственных и бесправных чиновников Государственного банка, а именно инспекторов мелкого кредита». Другими словами, крестьяне не соучаствовали в реализации закона, а подчинялись внеположной властной инстанции.

На Петропавлова тут же обрушилась лавина резкой критики со стороны защитников концепции единовластия — личного, благодетельного и всезнающего. Что касается собственности, то многие ораторы возражали: такие обезличенные механизмы, как залог недвижимости, позволят владеющим крупными земельными участками крестьянам получить львиную долю ссудных капиталов, а бедняки и середняки получат слишком мало и к тому же первыми потеряют все имущество, если кооператив обанкротится. «Кому служат учреждения мелкого кредита — кулакам или людям среднего достатка?» Любой инспектор «сейчас бросил бы дело мелкого кредита, если бы оказалось, что они служат первым». Все присутствовавшие на съезде согласились с тем, что «кулак» есть главная опасность для деревни, а залог имущества даст ему привилегированный доступ к кредиту и позволит искусно манипулировать кооперативами в своих личных интересах. Чтобы не допустить этого, инспектор должен бороться с «кулаком», не допуская его в кооператив, безжалостно закрывая те товарищества, которые он уже успел подмять под себя и обеспечивая членство только «трудящимся» крестьянам. Один из ораторов добавил, что использование ипотечного механизма для измерения кредитоспособности противоречит тем урокам, которые крестьяне должны усвоить с помощью инспекторов, а именно: кооперативы призваны изменить господствующую роль капитала и заставить его служить интересам трудового населения; несомненно, инспектор как непосредственный представитель всевидящей власти обязан гарантировать как раз такой результат работы кооператива. Директор Управления по делам мелкого кредита Л.С. Биркин отказался без подготовки вводить систему имущественного залога, а вместо этого призвал инспекторов крепить стойкость и «дисциплину» среди крестьян посредством жесткого «надзора» и всегда быть готовыми к закрытию любого кооператива — только таким образом можно заставить крестьян «понять» цели кредитования и правила Государственного банка по распределению необходимых средств[171].

В ответ на это один из инспекторов воскликнул, что у крестьян нет возможности уразуметь, что есть кредит, а имеются только директивы того или иного инспектора, тогда как собственность и ее залог дадут крестьянам реальные пути для соучастия в проведении в жизнь тех установок и норм, которые выработало для них государство. На опасения, что залог недвижимости приведет к совершенному разорению миллионов заемщиков, Петропавлов и его сторонники остроумно ответили: «кулаки» уже вовсю используют свою власть для «разрушения» крестьянства; именно государство и его агенты на местах должны нейтрализовать эту силу, установить полный контроль над кредитной системой. А контролируемый кредит неминуемо приведет к «уничтожению кулака», обходя при этом целую иерархию исключительно крестьянских учреждений. Проблема не в разрушении крестьянского сословия, а в поиске путей влияния на недостаточно сознательных заемщиков.

Несмотря на это, большинство ораторов настаивало, что залог недвижимости никак не связан с изложенной аргументацией его сторонников, ибо эта аргументация исходит из представления о крестьянах как о невежественных бедняках, легко могущих стать жертвой тех, кто наживается на их слабости. Большинством была поддержана резолюция, подчеркивавшая, что основной проблемой, с которой уже столкнулись инспекторы, была «инертность масс», но еще более серьезную угрозу составляет энергичная, непреодолимая оппозиция со стороны влиятельных элементов того же самого населения, для которых само существование кредитного учреждения явно невыгодно. Именно вполне очевидная беспомощность большинства крестьян под гнетом меньшинства придавала законность любым действиям инспекторов. Как выразился один из участников съезда, роль инспектора должна быть главной, поскольку среди крестьян очень сложно найти «пригодных людей»; так что основная задача инспектора по мелкому кредиту — обучать правильному ведению дел и целесообразному использованию кредита, а для этого ему приходится брать на себя непосредственное руководство недавно возникшими учреждениями[172]. Другой участник уточнил, что активное вмешательство не только полезно, но и необходимо. «Инспектор является учителем, который, дав указание, научив учредителей и членов-товарищей, затем контролирует их деятельность и вместе с тем контролирует и результат своей работы». В этом Россия будет всего лишь следовать примеру Западной Европы: «Не могу не упомянуть здесь десятки славных имен апостолов кооперации в Германии, Италии, Франции, проведших в жизнь кооперативное воспитание масс, затратив бесконечно много порой безрезультатного труда, создавших грандиозное здание, в фундаменте которого заложена горячая, убежденная проповедь как словом, так и практическими мерами». Оратор добавил, что решение проблемы состоит в привлечении к работе большего числа инспекторов без изменения правил, по которым они работали.

Согласно этой концепции, «крестьянин» в качестве культурной категории был совершенно правильно и закономерно помещен в рамки обособленного сословия для защиты его от самого себя и других посредством благожелательного надзора. Кооперативы (как отвечал один из ораторов Петропавлову) предполагают скорее взаимодействие обособленных сословий, чем отрицание юридических и культурных различий: покуда сословия существуют, нельзя отказываться от принадлежности к ним, а право надзора и круговая порука в кооперативах и далее будут оставаться их неизменным и постоянным достоинством[173].

На Первом Всероссийском кооперативном съезде в 1908 г. горячие дебаты по данным вопросам продолжились в расширенном составе: к инспекторам присоединились земские деятели, теоретики кооперативного дела и агрономы. На заседании Кредитной секции съезда инспекторы И.А. Бондарев и Г.А. Вацуро взялись категорически утверждать, что если крестьянам позволят закладывать свои земельные участки и рабочий инвентарь, то это даст кредитным организациям возможность увеличить количество и размеры ссуд кооперативам, а последним — увеличить объем ссуд, выдаваемых своим членам. Товарищ министра торговли и промышленности С.В. Бородаевский назвал это предложение «бесполезным». По его словам, крестьяне просто не могут на равных вести дела с кредиторами со стороны, поскольку они привыкли к своей общине, крестьянским сословным судам и обычному праву; это неминуемо приведет к быстрой потере ими всего имущества в первых же опрометчивых операциях. Другой оратор возразил, что любые изменения в законах, запрещающих отчуждение крестьянских владений, сразу оставят крестьян без земли, а в случае с движимым имуществом — без одежды. Еще один делегат съезда добавил, что, если даже кооперативные деятели договорятся между собой и убедят правительство в своей правоте, они все равно будут полностью зависеть от местной администрации при осуществлении ареста и конфискации крестьянского имущества, а представители властей от волостного старшины до губернатора откажутся принимать участие в деле, которое они считают аморальным. В результате секция отвергла предложение, внесенное вначале двумя либеральными инспекторами, минимальным большинством голосов (41 «за» и 44 «против»). Когда некоторые делегаты снова подняли данный вопрос на общем заседании съезда, большинство проголосовало за то, чтобы просить правительство позволить им активнее применять на практике обеспеченные ссуды, но при этом использовать в качестве залога «всякого рода хозяйственный инвентарь», а недвижимость оставить в покое[174].

Бытует мнение, что противниками столыпинской земельной реформы, и особенно частной собственности, были в основном социалисты и народники. Однако нельзя не учитывать целый ряд других лиц, которые не менее резко выступали против реформы отношений собственности, — в данном случае министров, правительственных чиновников и государственных агентов на местах, — а также всей сложности аргументов, пущенных в дело заинтересованными сторонами. Как заметил в 1913 г. экономист С.Д. Меркулов, среди сторонников того взгляда, что земля должна минимально затрагиваться системой ипотечного кредита, можно увидеть далеко не только народников, но и вполне объективных и осторожных в суждениях экономистов[175]. Как станет видно ниже в Главе 4, даже профессиональные агрономы и мелиораторы, принятые на работу центральной и местными властями (которых из-за их недоверчивого отношения к частной собственности можно было бы заподозрить в «народничестве»), раскололись по поводу данного вопроса и в спорах обнаружили удивительно сложные способы аргументации как за, так и против этих преобразований. И даже специалисты, нанятые именно для осуществления государственной земельной реформы, открыто заявляли, что индивидуализация явно «неосуществима» и «фактически невозможна».

Центральным предметом спора было политическое и социальное значение собственности; в сопутствующих дискуссиях о кредите основным был вопрос, какой образ социального устройства будет поддержан правительственными расходами и усилиями кредитной системы. Из-за отсутствия реформы отношений собственности ссуды для крестьян и капиталы для сельского хозяйства должны были вылиться во взаимодействие двух культур: одна обеспечивает приток денег и неослабный надзор сверху, а другая неустанно поглощает деньги посредством специфических крестьянских институтов и практик. Альтернативой этому было доведение соучастия крестьянства в частнособственнических отношениях до логического завершения путем разрешения ипотечного кредитования и залога недвижимости (с предоставлением государству исключительного права оформить эту систему по своему усмотрению), что, по крайней мере, побудило бы крестьян к участию в новом социально-экономическом устройстве общества.

Нет сомнения в том, что защитники такой реформы понимали собственность скорее как форму прямого воздействия на «отсталых» землепашцев, чем как нейтральное средство или символ окончательного освобождения и независимости крестьянства[176]. Характерно, что реформаторы, как правило, призывали дать крестьянам право «личной», а не «частной» собственности, подразумевая под этим нечто явно меньшее, чем полную гражданскую и юридическую самодостаточность и устойчивость крестьянства[177]. Новый активный слой общества должен был ограничиться узким кругом тех, кто имел достаточно собственности, чтобы ею рисковать, — понятно, что большинство населения в эту социальную группу не попадало. Вполне можно признать правомерность возражения о том, что такая система привела бы к обнищанию и бесправию огромного числа крестьян, вместо того чтобы обеспечивать всеобщее повышение благосостояния и включение крестьян в общегражданскую жизнь. Но главный аргумент, который нередко избирали современники в своем отрицании крестьянского залога недвижимости, — а именно он смог объединить носителей разнообразных политических взглядов, — был иным. Он гласил, что крестьяне недостаточно зрелы для того, чтобы им можно было доверить их собственную землю и вообще средства к существованию; они не готовы жить и действовать по правилам, которые применимы к другим сословиям, и нуждаются в неусыпном надзоре государственных учреждений и некрестьянской по своему составу администрации. Впрочем, многие из сторонников этой точки зрения (например, Коковцов) поддерживали частную собственность как абстрактную идею, но постоянно противились крестьянской частной собственности, демонстрируя тем самым сословную ментальность. Именно такой подход, вопреки многим практическим соображениям, стал к 1910 г. господствующим в аграрной политике, хотя дебаты на высшем уровне по всему спектру вопросов о собственности продолжались еще несколько лет. Доказательства этого могут быть найдены не только в результатах министерских споров, но и в истории взаимодействия Кривошеина с земским дворянством.