После массовых крестьянских выступлений 1905–1907 гг. представителям бюрократии, связанным по роду службы с аграрной политикой, стало очевидно, что от активности правительства в аграрном вопросе напрямую зависит судьба правящего режима и династии. Картина всероссийского пожара, в центре которой находились крестьяне, жгущие помещичьи усадьбы, захватывающие дворянскую собственность, нападающие на представителей администрации или уничтожающие символы самодержавной власти, была устрашающей и вполне подтвердила опасения С.Ю. Витте, высказанные накануне революции. Крестьяне не были заинтересованы в сохранении государственного порядка потому, что за протекшие века они так и не стали его частью; они не были способны уважать право помещиков на частную земельную собственность, так как сами долгое время были подчинены другим законам о собственности; а теперь социально-экономическое неустройство толкнуло их на насильственные действия. Проблема земельной собственности (или отсутствие частного крестьянского землевладения) являлась основной темой горячих споров вокруг аграрного вопроса с 1860-х гг. Но даже Витте не занял определенной позиции по этому вопросу из-за серьезных и заметно осложняющих работу разногласий в правительстве и своих собственных тягостных сомнений в принципиальной возможности для крестьян приспособиться к резким изменениям в земельных отношениях.

Суть вопроса заключалась в живучести сословной системы как основного элемента имперского режима. В 1906 г. новое правительство устами своего премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина твердо заявило, что подход власти к данной проблеме будет решительным, но взвешенным. Столыпин понимал сложившуюся ситуацию в сфере землевладения и землепользования как крайнее проявление сословной обособленности крестьянства внутри империи. Прежде всего он решил сосредоточиться на основной проблеме русской деревни — земельных наделах, полученных крестьянами после реформ первой половины 1860-х гг.: напомним, что наделы эти являлись неотчуждаемыми, не подлежали залогу ни в какой форме и принадлежали скорее общине, чем каждому крестьянину или домохозяйству. В указах, опубликованных в ноябре 1906 г., правительство Столыпина объявило, что будет всячески содействовать крестьянам, желающим подать прошение в официальном порядке и получить свой надел в личную собственность (данный процесс был назван «укреплением»), а также тем, кто стремится собрать чересполосный надел в более компактный участок (что получило название «землеустройства»). Результатом этой реформы в идеале считалось создание особого слоя землевладельцев («хуторян»), которые были бы скорее собственниками, чем просто «крестьянствующими» землепашцами, и могли бы взаимодействовать на общих законных основаниях с системой социально-экономических отношений, активно развивавшейся за границами деревни и вне крестьянского сословия. Министерство земледелия и государственных имуществ было переименовано в Главное управление землеустройства и земледелия (ГУЗиЗ), во главе которого в 1908 г. встал А.В. Кривошеин. Согласно полученным указаниям, основной задачей Управления стало переориентирование аграрной политики государства на переход к индивидуальному крестьянскому хозяйствованию и крепкому частному землевладению фермерского типа[134].

Исследователи столыпинской аграрной реформы давно спорят о достоинствах и недостатках «укрепленных» в собственность хуторов и отрубов[135] в техническом и юридическом аспектах, а также о том, насколько русский крестьянин восприимчив к духу индивидуализма[136]. Но сами реформаторы (прежде всего Столыпин и Кривошеин) ставили эту сторону своих планов в прямую зависимость от более широкой политической конъюнктуры. По мере того как дворянство теряло всё больше земель, и особенно в связи с крестьянскими восстаниями 1905–1907 гг., многие государственные деятели указывали: сословие, которому при самодержавии самой историей были вручены бразды правления, слабеет. Эти тревожные факты заставляли реформаторов придавать исключительную важность вопросу обновления социальных основ империи. В данном широком контексте Столыпин и Кривошеин выступили со своим планом формирования нового интегрированного общества. Собственность в таком обществе, по мысли реформаторов, станет функциональным инструментом для оттягивания части крестьян из сельских обществ и крепкого связывания как оставшихся, так и вынужденных уйти с совершенно иным социально-политическим устройством государства и общества. Сам Столыпин понимал основную задачу правительства как создание «на низах крепких людей земли, которые были бы связаны с государственной властью» в единый «организм»[137].

Предполагалось, что новые крестьяне-собственники полностью впишутся в единообразную систему кредита и сблизятся с другими сословиями благодаря своему праву использовать землю как залоговое обеспечение в кредитных операциях (с риском потерять ее в случае несостоятельности). В качестве первого шага в этом направлении указ 15 ноября 1906 г. предоставил крестьянам право использовать свои наделы в качестве залога под денежные ссуды Крестьянского поземельного банка, направляемые на улучшение землепользования и повышение урожайности. Власти подготовили и другие предложения: в частности по преобразованию Крестьянского банка и Управления по делам мелкого кредита в своего рода банк ипотечного кредитования, служащий интересам всех земельных собственников безотносительно к сословной принадлежности. Экономика, таким образом, послужит питательной почвой для новой социальной структуры общества: дворяне и крепко стоящие на ногах крестьяне будут владеть землей и распоряжаться ею на совершенно равных основаниях и условиях; понятие «собственности» получит наконец единую, понятную для всех формулировку, обретет общепринятый смысл и значение, сможет гарантировать «внесословные», вертикально ориентированные, универсальные критерии социального статуса и кредитоспособности каждого индивида. Все это позволит преодолеть культурные барьеры, разделяющие население империи, и сделает «незыблемые» и давно узаконенные сословно-патриархальные различия безнадежно устаревшими.

Социальные и экономические изменения неминуемо выразились бы в укреплении политического фундамента правящего режима, и оно не заставило себя ждать. Организованный Столыпиным «переворот» 3 июня 1907 г. радикально сократил крестьянское (и вообще все недворянское) представительство в новой Государственной Думе и создал в ней надежное большинство, состоявшее из дворян-землевладельцев, а знаменитые «столыпинские галстуки» вскоре привели к покорности центральной власти все еще бунтующих крестьян. Но при этом Столыпин объявил, что восстановленное спокойствие позволит правительству создать новую, реформированную, политическую систему, а слабеющая опора государства в лице узкого слоя дворян-землевладельцев послужит основой для избирательного расширения тех сегментов общества, которые будут готовы сознательно поддержать власть. Законопроект о местном самоуправлении предвосхищал ситуацию, когда право собственности потребует от крестьян участия в выборах в местные органы самоуправления и приведет их в новую волостную администрацию — где, смешавшись со всеми остальными собственниками данной территории, они образуют «ядро будущей мелкой земской единицы»[138].

Собственность, таким образом, выступала в качестве символа и показателя потенциально возможного роста гражданской зрелости крестьянства. Именно эта особенность столыпинской аграрной реформы вызывала много споров и в конечном итоге явилась причиной ее провала в период 1906–1910 гг. Министерство финансов не замедлило выдвинуть ряд возражений фискального характера. Так, в связи с потерями, причиненными русско-японской войной и революцией, казна не смогла выделить столь крупные суммы для долгосрочного поземельного кредитования крестьянства. Когда же в 1908 г. некоторые свободные средства все-таки появились, они были направлены на развитие промышленности, транспорта и перевооружение армии. В то же время чиновники Министерства финансов заговорили о неподготовленности крестьянства к современным экономическим отношениям. Особенно резко они возражали против дозволения крестьянам закладывать свои земли на условиях кредитования со строгой ответственностью, при которых гарантия связывается с самой землей, а не личностью заемщика (impersonal credit). Даже после того как правительство профинансировало через Крестьянский банк продажу крестьянам земли общей стоимостью около 1 млрд, рублей, поступление в залог этих или других крестьянских земель продолжало оставаться редким исключением. В этих условиях уже не имело значения то, сколько частновладельческих хозяйств правительство помогло создать, или даже то, какое количество крестьян владело земельными участками на правах личной собственности (и на сколько процентов увеличилась их доля в общем числе крестьянских хозяйств империи). Новые собственники не получили от правительства материальной под держки в виде расширенного свободного поземельного кредитования, основанного на четких финансовых обязательствах. Лишены они были и юридической возможности использовать фактически право распоряжаться землей по своему усмотрению в рамках существовавшей финансово-экономической системы.

Речь, следовательно, шла не о скудости финансовых средств на проведение реформы, — напротив, суммы, ежегодно расходовавшиеся на землеустройство, улучшение землепользования и повышение урожайности крестьянских хозяйств, были серьезно увеличены. Реформа натолкнулась на нежелание большей части финансовой бюрократии империи поддерживать и кредитовать то специфическое видение социального переустройства общества, которое предлагалось Столыпиным и его сторонниками[139]. Споры по поводу разграничения властных полномочий центра и местного самоуправления не только восстановили земские собрания против правительства, но и породили новый всплеск дискуссий о степени культуры и просвещенности крестьянства. Когда Столыпин и Кривошеин призвали земские собрания выступить в качестве местных правительственных учреждений по проведению земельной реформы, дворянство, доминировавшее в земствах, естественно стало настаивать на своем исключительном праве решать, какие именно реформаторские меры нужно в первую очередь проводить в данной местности. Их предложения свелись к общему улучшению агрономии, небольшим техническим усовершенствованиям в обработке земли и развитию кооперации. Это был знакомый взгляд на социальную организацию империи; дворяне продолжали рассматривать «крестьянство» не как отдельных крепких сельских хозяев-собственников, а скорее как «массу», которая должна оставаться недифференцированной, но при этом четко обособленной от дворянства — элиты Российской империи. В целом и финансовая бюрократия, и дворяне-гласные земских собраний сошлись в том, что сословные и имущественные различия все еще остаются значимыми и должны стать фундаментом, а не первой жертвой новой аграрной политики.

Споры о целях и способах функционирования кооперативных кредитных учреждений, включавшие в себя все упомянутые выше вопросы, продолжались не только в центре, но и на местных совещаниях инспекторов мелкого кредита. Последние приветствовали практические последствия внедрения в экономику права частной собственности на недвижимость и имущественного залога. ГУЗиЗ неоднократно (в 1908, 1910 и 1913 гг.) проводило в правительстве целые кампании за предоставление крестьянам права закладывать свои земельные наделы (хотя бы через сеть кооперативных учреждений мелкого кредита), а также по поводу объединения крестьянского и дворянского поземельного кредита. Эти предложения предполагали появление и свободное функционирование ряда «несословных» учреждений, в которых собственность будет основным критерием в определении членства и кредитоспособности. В результате согласованных действий объединенной оппозиции в среде самого правительства и консервативных дворянских земских деятелей кооперативы в 1910 г. снова были объявлены «всесословными» учреждениями — другими словами, их членам-крестьянам опять пришлось проститься с надеждами на избавление от опеки государственных чиновников, никак не связанных с крестьянским самоуправлением. Такое положение кредитных кооперативов продолжало являть собой вопиющий пример обособленности, поскольку их деятельность контролировалась с помощью мер и правил, созданных исключительно для крестьян. На этом фоне центральные и местные власти стали с 1910 г. стимулировать развитие кооперативного движения, активно снабжая его дополнительными средствами и пополняя штат профессионалов, отвечавших исключительно за надзор над крестьянами. Эти меры спровоцировали огромный количественный рост по ряду показателей развития кооперативных учреждений и увеличение числа кооперативов в последующие 4 года. Если некоторые реформаторы (и многие последующие историки) были склонны связывать рост кооперативного движения с укреплением новых имущественных отношений в деревне[140], то большинство современников вступало в кооперативы и поддерживало их как раз потому, что те были мало связаны с частной собственностью. Напротив, кооперативы призваны были объединять «крестьянство» на основе проверенного временем крестьянского института — круговой поруки.

Современные исследователи столыпинской аграрной реформы хорошо знают, что около 1910 г. в аграрной политике правительства произошли изменения. Но, смешивая все противоречивые аспекты политического развития Российской империи с растущими цифрами бюджетных ассигнований на сельское хозяйство и называя все это «реформами Столыпина», многие историки игнорируют тот простой факт, что основной элемент, скрепляющий всю реформу, — изменение отношений собственности — был из нее вычеркнут[141]. С 1910 г. проводимая правительством политика уже не содержала в себе тех реформаторских принципов, которые Столыпин внедрил в 1906 г. На практике основным объектом приложения сил реформаторов и средств казны стали не будущие хуторяне-фермеры, владеющие собственными земельными участками (о появлении которых некоторые мечтали в 1906 г.), и не мифическая «широкая социальная база», которую должны были сформировать крестьяне-собственники, — им стало «крестьянство» как обособленное сословие, живущее по своим определенным законам. Утверждать, что аграрная политика все-таки имела «объективный успех», несмотря на «политические» и «идеологические» разногласия (которые все же не смогли остановить реформаторов), — значит игнорировать тот факт, что столыпинская реформа была недвусмысленно политической и, по существу, идеологической[142]. Подобным же образом, утверждать, что поворот к мелким и незначительным мероприятиям в аграрной сфере с 1910 г. был знаком модернизации и примирения между «государством и обществом», да еще и триумфом здорового «прагматизма» в государственной политике, — значит закрывать глаза на следующие моменты[143]. В русском «обществе» обнаружились глубинные расхождения по вопросам будущего развития России, да и самого ее существования. Каждое сословие при этом по-своему понимало настоящее и будущее России и свое место в нем. Реформаторы расценивали перемену в собственной политике как провал большой программы социальной интеграции, которая являлась одной из главных целей реформы. «Общество», вовлеченное в этот компромисс, сознательно трактовалось нарочито узко, дабы исключить из его состава крестьян.