Через девять месяцев после землетрясения в долине реки Латем началась эпидемия холеры. В правительственную больницу приехала на пикапе дюжина пациентов с жалобами на водянистый понос. Затем холера появилась в реке Артибонит и городке Сен-Марк, где река впадает в море. Оттуда она стала забираться все дальше и дальше в горы, где в жизни не видели ни одного солдата ООН и не слышали речи белого человека. В селениях, которых нет на картах, начался мор.

Затем зараза напала на bidonvil в пятидесяти километрах южнее, на подступах к Порт-о-Пренсу. Она охватила половину прибрежных поселений — никто не понимал как. Иностранцы во всем винили моллюсков, легких на подъем гаитянских торговок и автобус, переезжавший реку вброд. В убогих низинных лагерях целые семьи сидели под навесами из простыней и дожидались холеры, лишений и сезона циклонов. «Не пейте воду, — говорили они. — Тому, кто пьет воду, крышка».

Внимание на эпидемию обратили международные организации по оказанию чрезвычайной помощи. На пустырях по всей столице стали появляться лечебные центры. В больничных атриумах разместились женские палаты, а во дворах — морги. Международный медицинский корпус, где до сих пор трудились Анайя, Верна и Йонис, свернул передвижные пункты для больных «тебикилезом», чтобы сосредоточиться на надвигавшейся угрозе. В ноябре три подруги были переведены в недавно открытый центр лечения холеры в Белеко. Они единодушно отвергли совет Леконта покинуть город и в понедельник утром явились на работу, чтобы подготовиться к борьбе с новой болезнью.

Их инструктировала медсестра по имени Жанна-Франсуа, обмахивавшая лицо пакетом из-под набора информационных материалов.

— Худшее в нашей работе, — заявила она, — то, что каждый раз, когда у тебя болит живот, ты начинаешь думать, что умрешь, — Жанна-Франсуа была убежденной уэслианкой и сравнивала лечебный центр со святая святых. — Но вместо того чтобы найти в самых дальних покоях благословенную скинию, вы обнаруживаете одну из самых заразных и смертоносных бактерий, известных человечеству, — она продемонстрировала увеличенный фотоснимок, сделанный под микроскопом. — Надо знать врага в лицо, дамы. Грамотрицательный холерный вибрион. Дела так плохи, что мы построили морг и уже начали его заполнять.

Центр лечения холеры разместился на автостоянке больницы Сент-Катрин, и на него была возложена невыполнимая задача обслуживания всех шестнадцати округов Сите-Солей, включая Ла-Салин и Фор-Диманш. Жанна-Франсуа повела девушек на экскурсию.

— Поступающих пациентов раздевают догола и обрызгивают хлорным отбеливателем, — объяснила она во входной палатке. — Это «зеленая зона»: кухня, столовая, склад, администрация, — медсестра провела их через дезинфекционную ванну для ног. — А вот «красная зона»: палаты, прачечная, душевые.

Лечебный центр был создан испанской организацией, но укомплектован аргентинцами. Все они курили сигареты, и только управляющий — трубку. Он был отставным военным врачом и расхаживал по клинике в армейских ботинках.

— Шестнадцать округов? Бред какой-то, — говорил он. — Взгляните, какие тут условия жизни. Мы велим им мыть руки — но они не могут позволить себе мыло! А американцы? — он сжимал руку в кулак. — Они привозят нам бефстроганов, когда эти люди хотят только риса!

Принцип лечения был на удивление прост: регидратация любой ценой. Если пациент прибывал вовремя, солевой раствор давали внутрь, если слишком поздно — вводили внутривенно.

— Обезвоживание, ацидоз, электролитный дисбаланс — для вас это не имеет никакого значения, потому что лечение всегда одно: гидратация, гидратация, гидратация! — объясняла Жанна-Франсуа. — Ваша единственная забота — как можно быстрее восстановить потерю жидкости с соотношением электролитов, максимально приближенным к нормальному.

Вторая важнейшая обязанность медсестры во время эпидемии холеры была не менее героической: правильно утилизировать вредоносные выделения пациентов. Холерный эмбрион обитает в омерзительнейшей среде, он активно размножается в теплых отходах жизнедеятельности своих жертв. Посему каждую порцию нужно было обработать крезолом и вынести в специально предназначенное для этого отхожее место.

* * *

К декабрю в стране насчитывалось девяносто тысяч случаев холеры, и медсестры работали по сто часов в неделю. Анайя, Йонис и Верна до конца года трудились в ночную смену. Они были в больнице в канун Рождества, когда отключилось электричество, а потом и генератор, потому что никто не озаботился созданием запаса бензина. Местный священник, чью жену тоже госпитализировали, провел в темноте импровизированную службу, собирая с семей пациентов пожертвования на топливо. Тем временем медсестры зажгли керосиновые лампы и вернулись к своим обязанностям, как если бы трудились в осаде.

Анайя и Йонис работали в педиатрическом отделении, когда рано утром на Рождество им принесли годовалого малыша. Результаты первичного осмотра были неутешительны: апатичность, сухой подгузник, удлинение времени капиллярного наполнения, пульс частый, нитевидный. Йонис держала на руках безвольное, словно кукла, тельце.

Анайя в совершенстве овладела искусством находить вены, и ее попросили ввести крошечную иглу-«бабочку» шестнадцатого калибра. От лампы исходил тревожный свет, керосиновый дым щипал глаза. Сестры уже пробовали найти сосуды на ручке, ножке и в локтевой впадине ребенка, поэтому Анайя выбрала единственную прощупываемую вену на теле и ввела «бабочку» туда, в яремную вену. Потом положила иголку и закрепила трубочку пластырем.

Потом она вышла на улицу, в этот несчастный рождественский день. Накрапывал дождик, над туманной низиной кружили серые водоплавающие птицы. Девушка посмотрела в сторону Мон-Нуа, но не смогла разглядеть вершину сквозь дымку. Приближалась годовщина свадьбы. Анайя вытерла с лица дождевые капли и отправилась проведать мать малыша.

— У нее гипотензия, — сообщила Верна. — И этот отстраненный взгляд, когда человеку уже мало чем можно помочь.

Пациентка лежала с приоткрытым ртом, губы были обведены запекшейся белой полоской слюны. Кожа стала пергаментной и утратила блеск.

— Сколько ей лет? — спросила Анайя.

Верна показала ей удостоверение личности.

— Восемнадцать. Она из Фолибете. Фабиола д’Айити.

Анайя побледнела. Взгляд ее затуманился.

— Что с тобой? — встревожилась Верна. — Ты не заболела?

Она последовала за Анайей через дезинфекционную ванну для ног в «зеленую зону».

— Я прочла тот список столько раз, что практически выучила его наизусть, — сказала Анайя. Она вошла в палатку-столовую, сняла с крючка свой рюкзачок и вытащила накладную. — Вот, смотри. Сабина д’Айити. Двадцать лет. Из Фолибете.

— А этой всего восемнадцать, — возразила Верна, — и ее зовут Фабиола.

После окончания смены Анайя не ушла домой. Она отправилась в палатку администрации, легла на койку и забылась беспокойным сном. В одиннадцать часов утра медсестра дневной смены разбудила девушку, сообщив, что Фабиола уже проснулась и, если Анайе еще нужно, она может с ней поговорить. Анайя поставила ноги на землю и протерла лицо. Ей потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, почему она до сих пор здесь.

— Как мальчик? — спросила она.

Медсестра на мгновение закрыла глаза.

По утрам женское отделение представляло собой тяжелое зрелище. Пациентки лежали голые, завернутые в одеяла из золотой фольги. С потолка свисали трубки капельниц. Сестринский пост находился у входа, стол был завален папками и справочниками; здесь трудилась команда усталых женщин.

Фабиола д’Айити сидела на койке и пила через соломинку солевой раствор, когда к ней подошла Анайя и представилась, сообщив, что она медсестра детского отделения.

— Мне так жаль вашего сына, — начала она.

Фабиола поморщилась и застыла над койкой.

— Нет, — ответила она.

— Мы сделали все, что могли, — продолжала Анайя.

Фабиола рыгнула и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Одна из медсестер держала его на руках до самого конца. Он как будто заснул.

Фабиола выплюнула солевой раствор в ведро.

— Нет. Я ему не мать, — ответила она наконец. — Я тетя.

Протокол о локализации эпидемии требовал, чтобы всех пациентов по возвращении в общество сопровождали специалисты по гигиене. Они должны были следить за дезинфекцией частных домов и надзирать за похоронами, чтобы не допустить загрязнения канализации. Для этих целей в распоряжении медиков имелось несколько мотоциклов, но Анайя убедила начальство выделить ей один из фургонов скорой помощи. И отправилась в путь в кузове вместе с Фабиолой, которая была измучена, но держалась стойко. Она лежала на каталке, иссохшая, как соленая рыба. В клинике девушке дали бутылку воды, и она потягивала ее через соломинку.

— Нам обещали дать дом, если мы останемся, — рассказывала Фабиола. — Но прошло три месяца, потом пять. Мы всё еще торчим там, в парке Жана-Мари Венсана, под солнцем и дождем. Нам дают немного риса и все время уговаривают подождать еще.

Анайя достала из рюкзачка накладную и показала Фабиоле.

— Мой муж был бруэтье, — сказала она. — Раньше он возил телевизоры и матрасы, но в вечер после землетрясения превратил свою тележку в карету скорой помощи.

Фабиола оторвалась от соломинки.

— Так, значит, ты и есть та студентка-медсестра, до которой он пытался добраться?

— Откуда ты знаешь?

— Моя сестра до сих пор о нем твердит. Какой он был замечательный, какой преданный. Послушать ее, так можно решить, что он ее муж, а не твой. Она даже ребенка назвала в его честь.

— Кто?

— Моя сестра. Своего сына. Ты не знала?

Дыхание Анайи стало настолько поверхностным, что она едва ощущала вдохи и выдохи.

— Сестра окрестила его Алонзо, но мы чаще всего звали его Зо, как бруэтье.

Машина скорой помощи резко накренилась и остановилась. Минуту спустя гигиенист открыл дверцу.

— Добро пожаловать в Жан-Мари Венсан, — сказал он.

* * *

Лагерь, в котором проживали д’Айити, представлял собой наспех сооруженный квартал — ночной кошмар многих матерей. Палатки были разбиты на неровном участке рядом со старым военным аэродромом и для устойчивости связаны друг с другом, но Анайя подумала, что первый же тропический шторм в мгновение ока сдует это сооружение.

Фабиола отвела их за старую взлетную полосу и познакомила с сестрой. Сабина д’Айити, подобно прочим местным проституткам, ходила босиком, в поношенном лифчике и трусах. Прическа ее была готова только наполовину, она держала в руках конец незаконченной косички. Увидев сестру без сына, Сабина тут же поняла, что он умер.

— Я рада! — воскликнула она. — Очень, очень рада! — женщина упала на колени, и ее косичка расплелась. — Он нашел выход из этого кошмара, а все остальные мечутся здесь, как рыба, угодившая в сети.

Малыш был ее единственным ребенком, но ей по-прежнему нужно было кормить Фабиолу и маленького брата.

Не было нужды спрашивать, голодны ли они: по взгляду мальчика, брошенному на нее, Анайя догадалась, что тут давно недоедают. Эта семья так и не получила приличного жилья и обитала в двускатной палатке, сооруженной из их собственного постельного белья. Стенки были сшиты зубной нитью, которую иностранцы выдавали для ухода за полостью рта.

Гигиенист носил облачение солдата химзащиты — комбинезон с капюшоном и хирургическую маску — и был вооружен аэрозольным распылителем с хлорированной водой. Когда он вторгся в палатку, оттуда с криками выскочили несколько детей. Гигиенист подготовил аэрозоль к разбрызгиванию, навел сопло, точно дуло пистолета, и нажал на спусковой крючок. Из отверстий с обеих сторон вылетели пахнущие отбеливателем облачка.

Вскоре гигиенист вышел, вытаскивая на солнечный свет убогую обстановку. Вся она была продезинфицирована. Люди сидели на разбитых пеноблоках, спали на ящиках из-под соленой рыбы, еду готовили на трех больших камнях. Анайя послала младшего брата Сабины купить угля, и уже скоро семейные обноски кипятились в котле с водой.

* * *

После наступления темноты ребенка, положенного в пустой ящик из-под соленой рыбы, похоронили в зарослях рядом со старой взлетной полосой. Сабина заговорила первой. Рассказала, что, когда началось землетрясение, она рожала, и вдруг стены вокруг нее рухнули, как стены Иерихона.

— Только трубы не вострубили.

После этого схватки прекратились.

— Как будто малыш понимал, в какой мир он приходит, и передумал появляться на свет.

Больше всего Сабина удивлялась, почему Бог позволил ему пережить землетрясение только для того, чтобы убить его сейчас холерой.

— Какой в этом смысл? — вопрошала она.

Надгробную речь произнесла проститутка по имени Се Азу, матриарх и глава их общины.

— Бог дал нам тела не для того, чтобы мы губили их проституцией, — сказала Се Азу. — Однако жить на этом острове — все равно что взбираться на гору задом наперед. Приходится время от времени оборачиваться, чтобы посмотреть, что впереди, и когда это делаешь, будущее выглядит мрачным. Хотя мы все заслужили право сказать: «Я не могу тебе помочь, у меня своих проблем по горло», ни в коем случае нельзя этого говорить. Даже если война идет за каждый кусок хлеба, — заключила женщина, — давайте не воевать с соседями.

После погребения, когда ящик опустили в яму и забросали землей, Анайя подошла к сестрам д’Айити.

— Фабиола рассказала мне, зачем ты пришла, — сказала Сабина. — Но в Порт-о-Пренсе тысяча бруэтье. Почему ты считаешь, что мы говорим об одном и том же?

Анайя показала Сабине ее имя на накладной.

— Есть только один способ убедиться, — ответила женщина. Нырнув в палатку, она вернулась с телефоном-раскладушкой. — Pagen chaj[148].

Анайя дошла вслед за ней по узкому проулку до угла, где юный бизнесмен за плату заряжал электрические устройства от автомобильного аккумулятора. Сначала он протестовал, потому что Сабина была должна ему денег, но Анайя заплатила авансом. Паренек взял телефон и подключил к зарядному устройству.

Сабина открыла раскладушку.

— Пока он загрузится, пройдет вечность, — сказала она. Когда экран наконец вспыхнул, она стала просматривать галерею. — Я сделала этот снимок в Аллигаторовом тупике.

Анайя взяла телефон и взглянула. Фотография служила доказательством апокалипсиса. Дешевая вспышка осветила завалы, в полумраке напоминавшие пурпурные холмы. На заднем плане пылал пожар, и пепел улетал в темноту. На переднем плане застыла между двумя оглоблями неподвижная фигура. Казалось, мужчина оглянулся вовсе не на фотографа или что-то еще, он всматривался в густые клубы пыли, вихрящиеся над столицей.

Сабине не было нужды спрашивать, он ли это. Она сразу все поняла по лицу девушки. Одного взгляда на фотографию было достаточно, чтобы раздуть потухшее пламя любви Анайи к Зо. Огонь вспыхнул с новой силой, и Анайя засияла посреди этой тусклой улицы, как свеча.

Сабина вывела Анайю переулками на авеню Хайле Селассие, где уцелела стена школы, служившая теперь информационным стендом. Она была увешана десятками объявлений, вывешенных в основном церквями, благотворительными организациями и людьми, ищущими своих близких. Сабина сорвала оранжевую листовку с черным текстом. Это оказалась афиша «Апокалиптической вечеринки», намеченной на день годовщины землетрясения. Тем, кто на нее придет, сулили музыку, алкоголь и развлечения.

Внизу листка размещалась реклама боксерского поединка, напечатанная таким мелким шрифтом, что ее трудно было разобрать. Зрителям был обещан «бой, который положит конец всем боям» — битва между чемпионами: беглым преступником по имени Фум и вызвавшим его соперником, которого звали Зо.