Михаил медленно брёл вдоль берега Дона, разглядывая окрестности, превращённые местными умельцами в театральные декорации времён Гражданской войны. Местность была оформлена так искусно, что даже кони, пасущиеся неподалёку, казались частью постановки, готовыми по сигналу ринуться в атаку.

Река делила территорию на две зоны, между которыми, по замыслу Михаила, должна была развернуться битва красных и белых. Белый штаб расположился на живописном берегу. Украшенная цветами и белогвардейской символикой беседка была оформлена с таким пылом, будто свадьбу устраивал сам генерал Врангель для любимой дочери. В воздухе смешались ароматы свежесрубленной древесины, полевых цветов и деревенских пирогов, а рядом нервно курил приглашённый гармонист, поглядывая исподлобья на красный штаб у лесной опушки, явно ожидая оттуда революционных неприятностей.

Михаил отметил, что реквизиторы перестарались: некоторые гости в белых мундирах выглядели достовернее белогвардейцев с архивных снимков. Один офицер, поправляя монокль и неловко пытаясь затянуться папиросой через мундштук, так вжился в роль, что громко возмущался «бездарностью Деникина», требуя «марша на Москву».

Самой волнующей и одновременно комичной деталью подготовки стала беседка, где должна была пройти свадебная церемония белогвардейского поручика с молодой невестой. Убранство беседки поражало: белоснежная скатерть, свежие цветы и сверкающие на солнце приборы заставляли гостей щуриться и поправлять фуражки. Неподалёку ждали два официанта в униформе времён Николая II, с таким выражением лиц, словно их личное благополучие зависело от того, как скоро гости сядут за стол и перестанут задавать вопросы вроде: «А водка точно времён Гражданской войны?»

Нина, высокая брюнетка с выразительными скулами и тем самым решительным взглядом, знакомым Михаилу ещё по встрече у него дома, обсуждала с ним детали сцены своего театрального похищения. По контракту она подписалась на самую эффектную роль в постановке – добровольное подчинение натиску красной пехоты, без ограничений в количестве и без вопросов о сохранности костюма. Подвенечное платье должно было быть разорвано в клочья – вместе с нижним бельём – и, по словам Нины, именно это придавало сцене нужный драматизм.

– Миша, меня хватают прямо в беседке? – уточнила Нина, оглядываясь с деловым энтузиазмом.

– Да, прямо здесь. Поначалу смех, шампанское, а затем резкий налёт с криками. Ты визжишь, сопротивляешься умеренно. Главное – реализм, – пояснил Михаил благодарным взглядом. – Твоя сцена задаёт ритм всей пьесе.

– Сколько рук окажется на мне в первые тридцать секунд? Один схватит не туда – и вся сцена развалится. Нужно, чтобы всё шло по чёткому ритму. А платье… не жалко. Пусть не церемонятся.

– Всё будет по сценарию, – заверил Михаил. – Ты только немного подыгрывай. Первый раз словно неожиданно, потом уже почти сознательно.

– С долей ужаса и блаженства, – кивнула Нина. – Это у меня в стандартном репертуаре.

К беседке подошёл белогвардейский поручик, слегка подшофе, с розой в петлице и пафосом в голосе:

– Миша, может, меня похитят? У меня и восклицания эпичные есть, и падать умею красиво.

– Нет, – отрезал Михаил. – Ты по сценарию должен ворваться в амбар и разнести всё к чёртовой матери, а не диалоги вести в плену.

Поручик обречённо махнул рукой и поклонился Нине:

– Надеюсь, ваше похищение будет настолько феерично, что даже меня взволнует, мадемуазель.

– Постараюсь, поручик, – ответила Нина театрально, поправляя фату. – Только не вмешивайтесь, когда меня рвут. Это, знаете ли, сакральный процесс.

Михаил одобрительно хмыкнул, окинул взглядом декорации, актёров, невесту – всё было готово.

– Главное – драматизм и реализм. Поменьше суеты. Всё остальное в руках богов монтажа.

– Хоть в лапах революции, – фыркнула Нина. – Меня сложно удивить после «Комбайнёров любви».

Поручик вздохнул и с сожалением посмотрел на Нину:

– Вот видите, мадемуазель, какая нынче несправедливость! Даже на собственной свадьбе права голоса не имеешь.

Нина рассмеялась, забыв про тревогу:

– Ничего страшного, успеете вызволить, пока я не передумала.

Михаил окинул взглядом собравшихся, чьё настроение больше напоминало пикник по случаю юбилея райпо, чем революционное сражение с ноткой эротики. Переведя взгляд на декорации, он удовлетворённо заключил, что их размах заставил бы позавидовать любую историческую реконструкцию.

Последний раз взглянув на обеспокоенную невесту, Михаил улыбнулся с сдержанной серьёзностью:

– Запомните, Нина, драматизм и реализм, иначе не поверят. Всё остальное – детали.

Девушка глубоко вдохнула и отчаянно махнула рукой:

– Ну ладно, Миша, в крайнем случае – свадьба ненастоящая. Главное, чтобы потом кто-нибудь взял замуж по-настоящему.

В кустах неподалёку от свадебной площадки, замаскированные зелёными ветками, красные актёры, похожие на хулиганов из соседней деревни, с трудом сохраняли боевую выдержку. Сергей Петров, одетый в гимнастёрку комиссара с маузером на ремне, негромко инструктировал команду:

– Значит так, товарищи революционеры, как только жених закончит свои слезливые обещания, вырываемся из засады. Кричим громко, пугаем сильно, главное – не растеряться и случайно не выстрелить друг в друга. Запомнили?

– А если беляки окажут сопротивление? – спросил парень в будёновке, нервно сжимая винтовку, будто та могла убежать.

– Сопротивление символическое, – пояснил Сергей уверенно, как опытный комиссар. – Белые попытаются отбиться, но ненадолго. Главное – драматизм и пафос момента, а не настоящая перестрелка. Невесту хватать аккуратно, но убедительно, чтобы зрители поняли: мы здесь не в игрушки играем, а спасаем её от эксплуататоров.

В кустах кто-то тихо хихикнул и спросил вполголоса:

– И платье сразу рвать?

– Не тебе, Иванов, – оборвал Сергей. – Для этого есть специально обученные люди. Твоя задача – кричать и стрелять холостыми.

На свадебной площадке заиграл знакомый гармонист, теперь осмелевший и широко улыбающийся. Жених, краснея и слегка запинаясь, произносил торжественную речь, пытаясь скрыть волнение показной уверенностью:

– Дорогие друзья, товарищи по борьбе с красной заразой! Сегодня я вступаю в священный союз с этой очаровательной дамой и клянусь навсегда быть верным ей и делу антибольшевистского сопротивления!

Гости зааплодировали, кто-то крикнул: «Браво!», бокалы звякнули. Нина кокетливо улыбнулась, поправила фату и с выражением абсолютного счастья громко и ясно ответила:

– О, поручик, с вами и революция – не помеха!

Не успела она закончить, как с противоположного берега раздался громкий вопль Сергея Петрова, размахивающего маузером:

– Да здравствует революция! Смерть белым угнетателям!

Красные ворвались на площадку настолько шумно и стремительно, что гости мгновенно забыли про праздник, шампанское и антибольшевистские речи. Холостые выстрелы и крики эффектно разорвали атмосферу торжества, и некоторые гости, подыгрывая постановке, с воплями «Караул, нас убивают!» бросали бокалы и бежали к реке».

Охрана белого штаба попыталась было чинить символическое сопротивление, но, увидев лица революционеров и винтовки, больше толкала друг друга, чем наступающих красных. Поручик, забыв о героической роли, спрятался под столом с закусками, придерживая монокль и приговаривая:

– Господа, большевики настроены серьёзно!

Михаил с удовлетворением наблюдал за происходящим, мысленно отметив, что устроенный хаос выглядел до удивления натурально и комично одновременно. Драматизма хватило с избытком, а реализма было больше, чем в любой исторической хронике.

Нина, даже в гуще событий сохраняя актёрское мастерство, громко вскрикнула и отчаянно бросилась к реке, изображая попытку бегства так грациозно и драматично, словно репетировала это месяц, а не десять минут перед выходом к гостям.

Красные бросились за беглянкой, выкрикивая лозунги настолько убедительно, что даже дремавшие кони удивлённо подняли головы. Нина искусно балансировала между наигранным ужасом и едва заметной улыбкой, пока не столкнулась лоб в лоб с молодым революционером, на лице которого смешались испуг и восторг.

– Чего встал, контра недобитая? – рявкнул Сергей, направляя маузер. – Хватай её, пока сама тебя не похитила!

Парень вздрогнул, словно очнулся, и крепко, хоть и неловко, подхватил Нину на плечо. Она изящно забарахталась, призывая на помощь белую армию:

– Поручик, милый! Господа офицеры! Спасите честь невесты!

Белогвардейцы изображали возмущение с таким жаром, будто вот-вот вступят в бой, хотя большинство оставалось на почтительном расстоянии, ограничившись грозным потрясанием кулаками. Жених-поручик, выползая из-под стола, потрясающе убедительно изображал отчаяние, хватался за сердце и театрально взывал на помощь всех богов и генерала Врангеля в придачу:

– Господа! Большевики лишают меня последнего счастья!

Однако товарищи предпочитали наблюдать драму издалека, споря, кто первым должен начать контратаку. Гармонист сохранял спокойствие, перейдя на исполнение песни «Белая акация», чем только усилил абсурд происходящего.

Красные быстро погрузили Нину в подготовленную телегу, устланную соломой, и торжественно двинулись к лесной опушке. Невеста лежала на соломе столь грациозно, что даже её растрёпанные волосы выглядели продуманной деталью, а порванное на плече платье – идеальной работой реквизиторов.

– Господа! Украли мою невесту! – жалобно вопил поручик, чуть ли не рыдая. Гости вторили ему: «Скандал! Безобразие! Куда смотрит Деникин?!»

Красные, сидя на телеге, радостно выкрикивали революционные лозунги, перейдя затем на «Варшавянку». Некоторые путали слова и вместо «вихри враждебные» выводили «вислицы вредные». Нина, лёжа на соломе, изящно махала рукой, изображая сопротивление и одновременно демонстрируя стройные ноги, на которые загляделись даже самые принципиальные сторонники белого движения.

Сергей Петров, устроившись на краю телеги, громко повторял, как заведённый:

– Да здравствует революция! Долой буржуазную свадьбу!

Когда телега с похищенной окончательно скрылась в лесу, гости начали медленно приходить в себя, собирая разбросанную атрибутику: монокли, бокалы и даже потерянные в панике усики генерала Деникина из театрального грима, нелепо валявшиеся в траве.

Поручик вздохнул, театрально поправляя причёску, и мрачно заявил:

– Я этого так не оставлю! Пусть они хоть сто раз большевики, а честь невесты мы вернём немедленно!

– Браво, поручик! Правильно! – поддержали сразу несколько голосов, хотя лица гостей ясно выдавали, что способов выполнить это обещание у них не имелось.

Михаил стоял чуть в стороне и наблюдал за этим красочным хаосом со сдержанным удовлетворением опытного режиссёра, наконец увидевшего, как сцена идеально встаёт на своё место. Он чуть улыбнулся, поправил очки и произнёс себе под нос:

– Первый акт удался идеально.

Когда последний революционный лозунг затих в зарослях у лесной опушки, на свадебной площадке повисла осторожная тишина, словно после громкой ссоры на коммунальной кухне. Гости нерешительно выбирались из-за столов, одёргивали смятые мундиры и растерянно переглядывались, словно сомневаясь в праве на дальнейшее существование.

Тишину решительно нарушил жених-поручик, чья отвага явно возросла после исчезновения угрозы непосредственной схватки. Поправив монокль и нервно дёргающийся ус, он вскочил на ближайшую скамью и с трагическим пафосом провозгласил:

– Господа, большевики украли мою невесту! Это удар по чести Белой армии! Мы должны её вернуть!

Толпа одобрительно загудела, но поручик театральным жестом призвал к молчанию:

– Они растоптали святость семейного очага, утащили невесту прямо с торжества, будто поросёнка с крестьянского двора! Разве это можно терпеть?

– Ни в коем случае! – нестройно закричали гости. – Позор! Скандал!

– Именно! – вдохновенно продолжал поручик. – Немедленно собрать оружие, поднять знамёна и вернуть мне… нам… всем нам мою невесту! А большевиков наказать так, чтобы неповадно было красть чужих женщин и портить свадьбы!

Аплодисменты были столь бурными, что гармонист инстинктивно заиграл марш, правда, от волнения незаметно перейдя на польку. Гости спешно вооружались. Распорядитель свадьбы раздавал реквизитные винтовки и патроны, приговаривая с извиняющейся улыбкой:

– Пожалуйста, товарищи офицеры, осторожно, стреляют холостыми! Господин с моноклем, вам лучше шашку, от волнения пристрелите своего.

Пожилой генерал, весь вечер лениво дремавший в кресле, проснулся, встряхнул головой и сурово спросил:

– Что происходит?

– Революция! – охотно пояснил молодой порученец, застёгивая перевязь. – У нас невесту украли, господин генерал!

– Безобразие! – воскликнул старик и схватил ближайшую винтовку. – Вперёд, господа! Дадим отпор супостатам!

Один из гостей, слишком глубоко вошедший в роль, изучал перевёрнутую вверх ногами карту и задавал тревожные вопросы:

– Господа, а почему здесь нет моего поместья? Куда я вернусь после битвы?

– Ваше поместье, милейший, находится в Москве, на улице Горького, – с добродушной улыбкой объяснил актёр-реквизитор. – А сейчас двигайтесь к лесу.

– Понял, – смущённо кивнул гость, снова пытаясь разобраться в карте.

Нанятые Михаилом актёры, помогавшие гостям вживаться в образы, бегали среди белогвардейцев, подсказывая осанку и жесты. Один из них, одетый адъютантом, поправляя гостю мундир, убеждал почти искренне:

– Смотрите суровее! Представьте, что дома у вас остались не только жена и дети, но и любимый конь, а большевики хотят увести всех, включая коня!

Собравшиеся постепенно начинали выглядеть настоящей боеспособной армией, готовой освободить от большевиков не только невесту, но и всю страну до Владивостока. Даже официанты, до этого равнодушные к революционным идеям, помогали снаряжать гостей, приговаривая:

– Вот вам по бутерброду в дорогу, господа офицеры. Без боевого пайка победы не бывает.

Жених-поручик, снова став центром внимания, последний раз окинул взглядом своих бойцов, драматично вздохнул, воздев саблю над головой:

– Вперёд, господа! За Родину, за честь, за невесту!

С этими словами белые, шумно переговариваясь, двинулись к лесной опушке, исполненные намерения отомстить за сорванный праздник и утраченную женскую честь.

Михаил, наблюдая издали за отправкой гостей в поход, с трудом сдерживал смех. Пафос, паника, энтузиазм и неподдельный азарт выглядели так натурально, что даже он почти поверил в возможность настоящей контрреволюции на берегу Дона.

Телега с похищенной невестой въехала на поляну у лесной опушки, где красные устроили свой штаб – несколько палаток, костёр и красные знамёна, развевающиеся так энтузиазмом, будто сами были убеждёнными большевиками. Нина, лежавшая на соломе в живописной позе похищенной девы, приподняла голову и окинула взглядом революционеров. Их было человек десять – все в гимнастёрках разной степени аутентичности, с красными повязками и выражениями лиц, колеблющимися между революционной суровостью и плохо скрываемым возбуждением от предстоящего действа.

Сергей Петров первым спрыгнул с телеги, театрально стряхнул пыль с гимнастёрки и громогласно объявил:

– Товарищи! Мы освободили эту несчастную от гнёта буржуазного брака! Теперь она познает истинную свободу пролетариата!

Красноармейцы радостно закричали «Ура!», размахивая винтовками и поднимая шум, от которого даже птицы с негодованием сорвались с ближайших деревьев. Двое особенно ретивых попытались было затянуть «Интернационал», но сбились на втором куплете, перейдя на бессвязное мычание.

Нину бережно, но решительно сняли с телеги и поставили посреди поляны. Она покачнулась, прижала руку к сердцу и с трагическим выражением воскликнула:

– Господа! То есть… товарищи! Что вы со мной сделали? Где мой любимый поручик? Где моё счастье?

Её голос дрожал столь убедительно, что юный красноармеец в не по размеру большой будёновке засомневался и тихо спросил Сергея:

– Товарищ комиссар, может, отпустим её? Жалко ведь…

– Молчать! – рявкнул Сергей, окончательно входя в роль. – Никакой жалости к классовым врагам! Она – символ прогнившего строя, и мы обязаны её… э-э… перевоспитать!

Нина упала на колени, воздев руки к небу в жесте, достойном лучших театральных сцен:

– Зачем вы разлучили меня с возлюбленным? Неужели в ваших сердцах нет сострадания? Я всего лишь слабая женщина, мечтавшая о семейном счастье!

– Семейное счастье – буржуазная ерунда! – выкрикнул красноармеец

– В новом мире женщины свободны от брачных оков!

– Но я не хочу быть свободной! – взмолилась Нина, заламывая руки с таким драматизмом, что позавидовали бы актёры московских театров. – Я хочу к поручику, единственному моему!

Красноармейцы переглянулись, некоторые ухмыльнулись. Сергей Петров шагнул вперёд и, скрестив руки на груди, произнёс с нарочитой иронией:

– Единственному? Думается нам, гражданочка, пора вам познакомиться с коллективизмом. В справедливом обществе общее всё – земля, фабрики… и женщины!

Толпа красных одобрительно загудела. Нина вскочила, прижав руки к груди, и с выражением священного ужаса воскликнула:

– Что? Вы не посмеете! Я – невинная невеста! Меня ждёт венчание в церкви!

– Церковь – опиум для народа! – подхватил другой. – А невинность – пережиток феодализма!

Высокий красноармеец с чёрными усами и хитрым прищуром приблизился к Нине. В его походке была нарочитая угроза и плохо скрываемое веселье от происходящего спектакля:

– Ну что, товарищи, покажем барышне революционную свободу?

– Покажем! – дружно откликнулись красные.

Нина попятилась, но наткнулась спиной на другого бойца. Она металась между ними, как загнанная лань, восклицая:

– Не троньте меня! Я буду жаловаться! Мой отец знает самого Деникина!

– Деникин скоро будет висеть на фонаре! – весело бросил Сергей. – А ваш папаша пойдёт чистить революционные сортиры!

Усатый красноармеец протянул руку и схватил Нину за кружевной рукав подвенечного платья. Ткань, специально ослабленная реквизиторами, треснула. Нина вскрикнула, прижимая оторванный кусок к плечу:

– Моё платье! Вы порвали моё подвенечное платье!

– Это только начало, – ухмыльнулся усач и потянул сильнее.

Рукав оторвался полностью, обнажив белое плечо и кружевную бретельку корсета. Нина изобразила на лице такой ужас, будто с неё содрали кожу:

– Варвары! Дикари! – кричала она, прикрывая обнажённое плечо ладонью. – Что вы делаете?

– Освобождаем от буржуазных тряпок! – засмеялся другой боец и схватился за подол платья.

Раздался новый треск – юбка разошлась по шву, открывая белоснежные панталоны с кружевными оборками. Толпа красных загудела сильнее:

 – Смотрите-ка, сколько нижнего белья! Точно эксплуататорша!

Нина металась в кругу красных, которые норовили ухватить кусок ткани. Платье рвалось и трещало, пока от него не остались жалкие лохмотья, едва прикрывавшие корсет и панталоны.

– Пощадите! – взывала Нина, упав на колени. – Оставьте хоть что-нибудь!

– В революцию все равны! – торжественно провозгласил Сергей. – Никаких привилегий бывшим!

Усатый красноармеец наклонился и дёрнул шнуровку корсета. Узел поддался, и ткань начала расходиться, освобождая стиснутую грудь. Нина попыталась удержать корсет руками, но другой боец схватил её за запястья:

– Не сопротивляйся, гражданочка! Революция не терпит сопротивления!

Корсет сполз, обнажив полную грудь с розовыми сосками, напрягшимися от прохлады. Нина вскрикнула и попыталась прикрыться руками, но ей не позволили.

– Ого! – присвистнул кто-то. – А невеста-то не промах! Такое богатство прятала!

– Это всё нажито эксплуатацией! – с деланной серьёзностью заявил Сергей, хотя в его голосе слышалось восхищение.

Последними пали панталоны. Усатый боец, войдя в азарт, дёрнул их вниз одним движением. Белоснежная ткань соскользнула по бёдрам, открывая тёмный треугольник волос между ног. Нина взвизгнула так пронзительно, что даже видавшие виды революционеры вздрогнули.

– Всё, хватит! – кричала Нина, безуспешно прикрывая грудь и лоно одновременно. – Вы обесчестили меня!

– Это не бесчестье, – торжественно возразил Сергей, разглядывая её обнажённое тело. – Это революционное освобождение от прошлого! Теперь ты свободна, как задумала сама мать-природа!

Нина стояла в кругу красноармейцев совершенно нагая. Её кожа покрылась мурашками от прохлады и возбуждения. Длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, частично прикрывая грудь. Она дрожала – то ли от холода, то ли от мастерски исполняемой роли испуганной невесты.

– Что… что вы теперь со мной сделаете? – прошептала она, глядя снизу вверх на окружавших её мужчин.

Красноармейцы переглянулись, в их глазах плясали огоньки предвкушения. Сергей Петров шагнул вперёд, расстёгивая ремень с маузером:

– А теперь, товарищи, покажем барышне, что такое настоящее революционное братство!

Он поправил гимнастёрку и поднял руку с маузером, словно на партийном собрании:

– Товарищи красноармейцы! Сегодня мы не просто освободили эту женщину от буржуазного гнёта. Сегодня состоится первое в истории революционное бракосочетание! Вместо одного эксплуататора-мужа она познает братскую любовь всего пролетариата!

Красные дружно закричали «Ура!» и «Да здравствует свободная любовь!». Кто-то попытался запеть «Смело, товарищи, в ногу», но быстро сбился.

– Итак, – продолжил Сергей, обходя вокруг дрожащей Нины, – кто первым желает приобщить невесту к идеалам коммунизма?

Усатый боец, который начинал раздевание, решительно шагнул вперёд:

– Разрешите мне, товарищ комиссар! Я покажу, что руки пролетария могут держать не только винтовку!

– Разрешаю! – кивнул Сергей. – Но помни: всё по-братски, без буржуазной собственности!

Усач подошёл к Нине, та попыталась отступить, но сзади уже стояли другие красноармейцы. Она оказалась в ловушке, тщетно прижимая руки к груди.

– Не бойся, красавица, – ухмыльнулся усач. – Мозолистые руки рабочего нежнее рук твоего офицерика!

Он отвёл её ладони в стороны, открывая грудь. Грубые пальцы легли на белоснежные полушария, сжали их, заставив Нину вскрикнуть.

– Ай! Не надо! – взмолилась она, но усач уже увлёкся.

Он мял её груди, словно тесто, приговаривая:

– Чувствуешь силу рабочего класса? Эти руки строили заводы, теперь построят твоё революционное сознание!

Его пальцы нашли соски, сжали их, покрутили. Нина взвизгнула и попыталась вырваться, но хватка была крепкой.

– Смотрите, товарищи, как она реагирует на пролетарскую ласку! – объявил усач, продолжая щипать розовые бутоны.

Другие красноармейцы с интересом наблюдали за происходящим. Молодой боец в будёновке нетерпеливо переминался:

– Товарищ комиссар, можно мне тоже попробовать? Я хочу внести свой вклад в революционное воспитание!

– Конечно! – разрешил Сергей. – Революция – дело общее!

Парень подскочил к Нине с другой стороны. Его руки были менее уверенными, но не менее настойчивыми. Он схватил её за бёдра, сжал упругую плоть:

– Ого! А попка-то что надо! Крепкая, как у крестьянки!

– Я не крестьянка! – возмутилась Нина сквозь театральные всхлипы. – Я из благородной семьи!

– Тем лучше! Значит, есть что перевоспитывать! – засмеялся парень.

Его руки скользнули по бёдрам выше. Нина извивалась между двумя мужчинами, но их хватка была железной. Усач продолжал терзать её грудь, а молодой боец исследовал ягодицы и бёдра.

– Товарищи, дайте и другим шанс! – нетерпеливо выкрикнул кто-то из толпы.

– Правильно! Революционное братство – равные права для всех! – поддержал другой.

Сергей Петров кивнул:

– Меняйтесь, товарищи! Пусть каждый внесёт свою лепту!

Началась настоящая карусель. Красноармейцы подходили по двое-трое, хватая Нину за все доступные места. Чьи-то руки сжимали груди, другие исследовали ягодицы, третьи скользили по животу и бёдрам.

– Не троньте! Отпустите! – кричала Нина, но её протесты тонули в революционных лозунгах:

– Долой стыдливость!

– Да здравствует раскрепощение!

– Тело – достояние народа!

Вдруг чья-то особенно наглая рука скользнула между её ног. Нина взвизгнула и попыталась сжать бёдра, но красноармейцы держали её крепко.

– А ну-ка, посмотрим, что там у неё! – раздался грубый голос.

Толстые пальцы раздвинули складки её лона, нащупали сокровенное местечко. Нина дёрнулась так сильно, что едва не вырвалась из рук державших её бойцов.

– Ай! Что вы делаете? Это же… это неприлично!

– Приличия – буржуазный предрассудок! – авторитетно заявил обладатель наглых пальцев, продолжая исследование. – О, да она влажная! Видите, товарищи, тело не врёт – ей нравится революционное обращение!

Красноармейцы засмеялись, подбадривая товарища. Пальцы становились всё настойчивее, проникая глубже. Нина извивалась, но движения только помогали вторжению.

– Дайте-ка и мне! – потребовал другой боец.

Вскоре несколько рук одновременно потянулись к её интимному месту. Пальцы разных мужчин соревновались за право исследовать влажные глубины. Один проникал спереди, другой пытался пробраться сзади.

– Товарищи, без паники! – смеялся Сергей. – Невесты хватит на всех!

Нина постанывала, балансируя между ролью жертвы и профессиональной выдержкой, пока умелые пальцы не находили чувствительные точки, невольно усиливая её реакцию.

– Смотрите, она уже готова! – восторженно воскликнул кто-то из толпы.

Пальцы входили и выходили, растягивали и исследовали. Другие руки продолжали мять грудь, щипать соски, сжимать ягодицы. Нина превратилась в куклу в руках похотливых кукловодов.

– А это что у нас тут? – раздался новый голос.

Чьи-то пальцы коснулись маленькой дырочки сзади. Нина взвизгнула по-настоящему:

– Нет! Только не туда!

– А почему нет? – невинно удивился красноармеец. – Революция должна быть всеобъемлющей!

Палец надавил, преодолевая сопротивление тугого колечка мышц. Нина выгнулась дугой, и из её горла вырвался нечленораздельный крик.

– Вот так! – одобрил Сергей. – Исследуйте все аспекты буржуазного тела! Никаких белых пятен!

Теперь пальцы были повсюду – внутри, сзади, во рту, открытом для крика. Красноармейцы смеялись, подбадривали друг друга, делились впечатлениями:

– У меня тут узко!

– А у меня мокро!

– А она языком облизывает!

Нина больше не сопротивлялась. Её тело обмякло, покорно принимая вторжения. Только тихие стоны и всхлипы говорили о том, что она ещё в сознании.

– Ну что, товарищи, – громко произнёс Сергей, – достаточно ли мы подготовили невесту к революционному браку?

– Достаточно! – дружно ответили красные, продолжая тискать и щупать извивающееся тело.

– Тогда переходим к главной части церемонии! – объявил комиссар. – Кто первый осчастливит невесту полноценным революционным соитием?

Лес огласился радостными криками красноармейцев, спешащих расстёгивать ремни и спускать штаны. Нина, удерживаемая множеством рук, смотрела с ужасом и предвкушением на обнажающиеся органы разных размеров и форм.

– Помилуйте… – прошептала она в последний раз, осознавая бессмысленность сопротивления.

– Никакой милости классовым врагам! – весело ответил Сергей. – Только революционное перевоспитание через коллективное единение!

Революционное бракосочетание вступило в свою решающую фазу.

Среди красноармейцев возник спор – каждый хотел стать первым в «революционном акте освобождения». Усатый боец толкал молодого в будёновке, тот отпихивал другого, третий пытался протиснуться вперёд, размахивая уже расстёгнутыми штанами.

– Товарищи, товарищи! – попытался навести порядок Сергей Петров. – Революция требует дисциплины!

– Я первый её раздевал! – кричал усач. – По праву революционного первенства!

– А я младше всех! – не уступал парень в будёновке. – Молодёжь должна идти впереди!

Внезапно из-за деревьев появился человек, которого до сих пор не было видно. Мужчина лет сорока пяти в кожаной куртке поверх гимнастёрки, явный партийный функционер из тех, кто руководил расстрелами и раскулачиванием, не пачкая собственных рук. Его лицо было жёстким, с глубокими морщинами у рта и холодными серыми глазами, в которых не было человечности.

– Что за базар? – рявкнул он голосом, привыкшим командовать. – Я здесь старший по званию!

Красноармейцы мгновенно притихли. Даже Сергей Петров инстинктивно выпрямился и поправил ремень с маузером.

– Товарищ Жданов! – подобострастно произнёс он. – Мы тут проводим революционное перевоспитание классового врага…

– Вижу, – перебил Жданов, разглядывая обнажённую Нину, всё ещё удерживаемую бойцами. – Как всегда устроили бардак вместо организованного процесса.

Он неспешно подошёл ближе, расстёгивая кожаную куртку. Под ней виднелся партийный билет и кобура нагана.

– Так вот ты какая, белогвардейская сука, – произнёс он, останавливаясь перед Ниной. – Думала, выйдешь замуж за офицерика и будешь жить припеваючи, пока рабочие гнут спины?

Нина подняла на него полные ужаса глаза. В этом человеке было что-то гораздо страшнее простых красноармейцев. Те хотя бы изображали веселье, а этот смотрел на неё, как на вещь, подлежащую уничтожению.

– Пожалуйста… – прошептала она. – Я ни в чём не виновата… Я просто хотела замуж…

– Замуж! – презрительно фыркнул Жданов. – За эксплуататора! Знаешь, сколько рабочих и крестьян погибло, чтобы твой женишок мог носить золотые погоны?

Он повернулся к красноармейцам:

– Вы тут играете в революцию и не понимаете её сути! Эта женщина – не просто самка для удовлетворения похоти. Она – символ прогнившего класса, который нужно уничтожить! Сейчас я покажу, как обращаться с классовыми врагами!

Красноармейцы молча кивали, поражённые его речью. Даже Сергей выглядел присмиревшим школьником.

– Держите её крепче! – приказал Жданов. – И раздвиньте ноги пошире! Пусть примет революционное возмездие в полном объёме!

Несколько бойцов подчинились. Двое схватили Нину за руки, растянув в стороны. Другие ухватились за лодыжки и развели её ноги так широко, что она вскрикнула от боли в растянутых мышцах.

– Вот так! – одобрил Жданов. – Распятие буржуазии на кресте революции!

Он неторопливо расстегнул ремень, глядя Нине в глаза. В его взгляде не было похоти – только холодная решимость палача, выполняющего приговор.

– Ты будешь кричать, – спокойно сказал он, стягивая штаны. – Будешь молить о пощаде. Но я не остановлюсь. Потому что революция не знает жалости к врагам.

Жданов был уже готов. Нина в ужасе смотрела на приближающуюся плоть, понимая, что сейчас начнется само действо.

– Нет! Пожалуйста! Я буду делать всё, что скажете! – театрально закричала она, дёргаясь в железных руках красноармейцев.

– Поздно, – отрезал Жданов.

Он встал между её раздвинутых ног, положил руки на её бёдра, сжал так сильно, что на белой коже сразу проступили красные отметины. Затем, не отрывая взгляда от её лица, резко толкнулся вперёд.

Нина взвыла, вложив весь свой актерский драматизм. Это был не крик – это был звериный вой боли и отчаяния. Жданов вошёл в неё одним жестоким движением, преодолевая сопротивление. Никакой подготовки, никакой осторожности – только грубая сила, вбивающаяся в нежную плоть.

– Вот так классовые враги получают по заслугам! – прорычал он, начиная двигаться.

Каждый толчок был как удар молота. Он не занимался любовью – он карал. Его движения были размеренными, методичными, как у машины для пыток. Бёдра ударялись о бёдра с мокрым шлепком, он входил до упора.

– Кричи громче! – приказал он, ускоряя темп. – Пусть все слышат, как воет буржуазная сука!

Нина кричала не переставая. Слёзы текли по её лицу, смешиваясь с слюной из открытого в крике рта. Она дёргалась, пытаясь вырваться, но красноармейцы держали крепко, растягивая её тело для удобства палача.

– Смотрите и учитесь! – обратился Жданов к остальным, не прекращая своих механических движений. – Вот как надо трахать классовых врагов! Без жалости! Без пощады! До полного уничтожения!

Его лицо оставалось бесстрастным, только на лбу выступила испарина от физических усилий. Он смотрел Нине в глаза, наблюдая за её страданиями с холодным удовлетворением учёного, ставящего эксперимент.

– Чувствуешь, как революция входит в тебя? – спросил он почти ласково. – Как пролетарская справедливость разрывает твою буржуазную плоть?

Нина уже не могла отвечать – только всхлипывала и стонала. Её тело обмякло в руках державших, она изображала, что сопротивление было сломлено. Жданов не останавливался, продолжая свою чудовищную работу.

– Товарищ Жданов настоящий революционер! – восхищённо прошептал кто-то из красноармейцев.

– Вот это да! Как он её!

– Учитесь, салаги! Вот как надо перевоспитывать!

Жданов услышал похвалы и кивнул, не сбиваясь с ритма:

– Революция требует полной самоотдачи! Каждый удар моего пролетарского— это удар по прогнившему строю! Каждый стон этой суки – это агония умирающего класса!

Он вбивался всё яростнее, всё глубже.

– Скоро кончите, товарищ Жданов? – осторожно спросил Сергей Петров. – Другие тоже хотят поучаствовать в перевоспитании…

– Молчать! – рявкнул Жданов. – Я кончу, когда революция победит окончательно!

И он продолжил своё механическое движение, глядя в остекленевшие глаза Нины с удовлетворением палача, выполняющего свой революционный долг.

Жданов наконец почувствовал приближение финала. Его движения стали ещё более яростными: бёдра колотились о бёдра Нины с такой силой, что звук разносился по всей поляне. Лицо исказилось в звериной гримасе, а из горла вырвался рык – не человеческий, а скорее кабаний, первобытный и торжествующий.

– Получай, буржуазная сука! – прорычал он, вбиваясь последними судорожными толчками. – Принимай в себя семя революции!

Его тело напряглось, задрожало, он достиг кульминации с протяжным криком торжества революции, который эхом отразился от деревьев. Несколько секунд он оставался неподвижным, тяжело дыша, затем резко вышел и отступил, застёгивая штаны с видом человека, выполнившего важную государственную задачу.

– Вот так надо обращаться с классовыми врагами, – сказал он, обводя взглядом притихших красноармейцев. – Кто следующий? Продолжайте революционное дело!

Красноармейцы словно очнулись от гипноза. Сразу несколько человек бросились вперёд, расталкивая друг друга.

– Я! Я следующий!

– Нет, я! У меня все пролетарское, не то что у тебя!

– Товарищи, без драк! – попытался восстановить порядок Сергей Петров. – Давайте по-революционному, по очереди!

Но дисциплина уже рухнула. Усатый боец первым добрался до распластанной Нины. Не церемонясь, он перевернул её на живот, поставил на четвереньки.

– Вот так будет удобнее, – пробормотал он, пристраиваясь сзади.

Он вошёл в неё одним движением, и Нина вскрикнула – но в этом крике уже было меньше боли и больше чего-то другого. Растянутая и подготовленная Ждановым плоть принимала нового захватчика легче.

– О да! – простонал усач, начиная двигаться. – Какая же ты мокрая, буржуйка! Видно, понравилось революционное обращение!

Его толчки были не такими жестокими, как у Жданова, но более быстрыми, почти лихорадочными. Нина покачивалась в такт его движениям: её груди болтались под ней, волосы разметались по спине.

Молодой боец в будёновке не выдержал ожидания. Он обошёл спереди, расстегнул штаны прямо перед лицом Нины.

– А ну-ка, возьми в рот мой революционный штык! – скомандовал он, хватая её за волосы.

Нина попыталась отвернуться, но парень был настойчив. Он ткнулся ей в губы.

– Открывай рот, контра!

Нина покорно разомкнула губы, и он тут же протолкнулся внутрь. Теперь она была зажата между двумя мужчинами – один вбивался сзади, овладевал её ртом.

– Вот это да! – восхищённо воскликнул кто-то из наблюдающих. – Настоящий революционный бутерброд!

– С двух сторон классового врага зажали! – поддержал другой.

Усач сзади ускорился, его пальцы впились в бёдра Нины, оставляя новые синяки рядом со следами от Жданова. Молодой боец спереди держал её за волосы, направляя её движения в нужном ритме.

И тут произошло неожиданное: из горла Нины вырвался звук, уже не крик боли или протеста, а низкий, горловой, почти мурлыкающий стон. Её тело само двигалось навстречу толчкам, подаваясь назад.

– Ого! – удивился усач. – Кажется, наша буржуйка распробовала пролетарскую любовь!

Действительно, в Нине что-то изменилось. Возможно, тело адаптировалось, а может, сработали инстинкты – но теперь она не сопротивлялась. Наоборот, её движения стали активнее, почти жаднее.

– Смотрите-ка! – крикнул кто-то. – Да она сама насаживается!

Нина издала протяжный стон:

– А-а-а-а-ах…

– Да здравствует революция! – закричал боец, продвигаясь к её рту. – Только революция!

Но Нина уже не слушала. Её тело двигалось самостоятельно, подчиняясь примитивному ритму совокупления. Влага текла по её бёдрам, смешиваясь с влагой Жданова. Соски затвердели, живот сжался в предчувствии чего-то неизбежного.

Усач почувствовал перемену и усмехнулся:

– Вот видите, товарищи! Стоило показать ей силу рабочего класса, и она сразу поняла, что революция лучше!

Он вышел из неё, и его место тут же занял другой красноармеец. Потом ещё один. И ещё. Они сменяли друг друга, как на конвейере, каждый спеша внести свою лепту в «революционное перевоспитание».

Нина уже не считала, сколько их было. Кто-то грубый, кто-то почти нежный. Один кончал быстро, едва войдя, другой долбился минутами, пока не изливался с рыком.

С каждым новым мужчиной в Нине что-то менялось. Сопротивление окончательно сломилось, ему на смену пришло принятие, а затем – неожиданное наслаждение. Стоны становились громче и искреннее.

– О да… ещё… глубже… – бормотала она, уже не стесняясь.

Красноармейцы переворачивали её в разные позы – на спину, на бок, снова на четвереньки. Иногда брали по двое – один проникал в рот, другой между ног. Иногда пытались проникнуть в другие места, и тогда Нина взвизгивала особенно громко:

– Ай! Больно! Но… но не останавливайтесь…

Переломный момент наступил, когда очередной боец – здоровенный детина с руками молотобойца – вошёл в неё особенно глубоко и попал в какую-то особую точку. Нина выгнулась дугой, из её горла вырвался крик, совсем не похожий на прежние:

– А-А-А-А-А-А! Да! Да! ДА!

Её тело забилось в конвульсиях первого настоящего оргазма. Она дрожала, сжималась, волны наслаждения прокатывались от макушки до пяток. Красноармеец продолжал вбиваться в содрогающееся тело, продлевая её экстаз.

– Во даёт! – восхищённо присвистнул кто-то. – Кончает, как настоящая революционерка!

С этого момента Нина уже не притворялась. Каждый новый мужчина приносил ей новые ощущения и волны удовольствия. Она стонала, кричала, выгибалась, насаживалась сама, требуя ещё:

– Ещё! Не останавливайтесь! Имейте меня! Все! Сразу!

Красноармейцы охотно выполняли её просьбы. Они брали её везде, удовлетворяя себя во всех частях её тела.

– Вот это перевоспитание! – ухмылялся Сергей Петров, наблюдая за оргией. – Из буржуазной недотроги в революционную шлюху за один урок!

Оргазмы накатывали один за другим. Она уже не контролировала себя – тело жило собственной жизнью, содрогаясь и сжимаясь вокруг вторгающихся красноармейцев. Крики экстаза смешивались с революционными лозунгами, создавая сюрреалистическую какофонию:

– Да здравствует революция! А-а-а-а-ах!

– Долой буржуазию! Глубже, глубже!

– Пролетарии всех стран, соединяйтесь! О боже, я опять кончаю!

Когда последний красноармеец излился на её вздрагивающее тело, Нина рухнула на землю, не в силах больше держаться даже на четвереньках. Она лежала в грязи человеческой похоти, тяжело дыша, с блаженной улыбкой на измазанном лице.

– Ну что, товарищи, – торжественно произнёс Сергей Петров, – считаю революционное перевоспитание успешно завершённым! Бывшая буржуйка полностью прониклась идеалами свободной любви!

– Ура! – вяло откликнулись уставшие красноармейцы, застёгивая штаны.

Нина приподнялась на локте и хрипло спросила:

– Товарищи… а когда следующее занятие по политграмоте?

Все дружно расхохотались. Даже суровый Жданов позволил себе ухмылку:

– Вот это правильный революционный настрой! Из тебя выйдет отличная комсомолка!

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая поляну в багровые тона. Измученные любовными подвигами революционеры приводили себя в порядок, готовясь к возвращению в лагерь. Нина же лежала на земле, покрытая следами их страсти, и тихо постанывала от отголосков пережитого наслаждения.

Революционное бракосочетание было завершено. Судя по блаженному виду невесты, оно удалось на славу.

Между тем белогвардейский отряд продвигался к амбару революционеров с воодушевлением людей, впервые совершающих что-то героическое. Во главе шёл жених-поручик, монокль которого давно потерялся в суматохе, отчего его лицо выглядело суровым и слегка потерянным. Следом шагали гости, настолько вжившиеся в роли, что спорили уже не о том, кто лучше играет, а о том, кто сильнее пострадал от большевиков.

Неожиданно из кустов выскочил актёр-разведчик в форме, больше похожей на цирковой костюм, чем на настоящую униформу. С важным видом, будто только что прибыл с совещания у самого Деникина, он козырнул поручику и доложил:

– Господа офицеры, срочное донесение! Сам Василий Иванович Чапаев скрывается на соседнем хуторе, в двух шагах от красного штаба!

Поручик резко остановился, лицо его исказилось неподдельным удивлением. Гости возбуждённо переглянулись, словно узнали о появлении живого Ленина на ближайшем базаре.

– Как сам Чапаев? – ошеломлённо переспросил один из гостей, растеряв всю свою браваду. – Тот самый, из анекдотов?

– Тот самый! – с гордостью подтвердил разведчик. – Лично видел. Ошибки быть не может!

Толпа зашумела. Тут же раздались решительные голоса:

– Господа, это наш шанс! Захватим Чапаева – и победа за нами! Представляете, какими героями вернёмся домой?

Поручик театрально поднял руку, призывая к порядку:

– Спокойно, господа! Не забывайте, у нас невеста в плену. Придётся разделиться: одна группа пойдёт на выручку дамы, остальные – со мной на Чапаева. Действовать надо быстро и решительно!

Начались споры, кого отправить за невестой, а кто достоин участвовать в героической охоте на легендарного комдива. Слова «Чапаев», «невеста» и «вечная слава» звучали с такой частотой, что поручик окончательно потерял терпение:

– Всё, хватит! Кавалеристы налево, охотники за легендами направо!

Разделились быстро. Группа спасения двинулась к амбару, громко обсуждая детали «рыцарского подвига». Вторая команда, охваченная азартом, отправилась ловить Чапаева с энтузиазмом людей, идущих за живым динозавром.

Хутор оказался на редкость живописным и тихим: козы лениво блеяли, куры бродили, на плетне сушилось бельё. Эта пастораль плохо сочеталась с образом яростного революционного сопротивления.

– Вы уверены, что Чапаев здесь? – нервно спросил поручик разведчика, поправляя растрёпанные волосы.

– Совершенно! – бодро заверил тот. – Анка-пулемётчица лично охраняет!

В подтверждение из-за сарая донёсся щелчок затвора, и показалась девушка, столь ярко изображавшая пулемётчицу, что даже никогда не видевшие Анку узнали её сразу. Анка (она же Ксения) уже лежала за пулемётом, демонстрируя одновременно женскую хитрость и революционную свирепость. Завидев белых, она прищурилась и открыла холостой огонь, выкрикивая лозунги такой грозности, что козы и куры мгновенно ретировались.

Белые залегли в траву, а поручик, уткнувшись носом в кочку, крикнул:

– Господа! Нас обнаружили! Это Анка! Настоящая Анка-пулемётчица! Огонь на подавление!

– У нас патроны холостые, – печально напомнил ближайший офицер. – Чем подавлять?

– Театральной находчивостью! – озарился поручик. – Раз не можем стрелять – значит, обойдём. Фланговый манёвр никто не отменял! Правый фланг – в обход, левый прикрывает дымовой завесой из табачного дыма и яростным пением гимна!

– А правый это какой? – растерянно уточнил тот же офицер.

– Тот, что ближе к козам! – не задумываясь приказал поручик. – Коз тоже обойдите на всякий случай, мало ли – агентура!

Анка усилила огонь и лозунги, иногда поглядывая на часы, чтобы случайно не превратить игру в настоящую оборону хутора.

Белые осторожно ползли, стараясь не испачкать мундиры и не потерять патроны. Анка-пулемётчица продолжала яростно стрелять и выкрикивать призывы.

– Господа, только не торопитесь, – шептал поручик своим бойцам, – она всё-таки дама!

Белые осторожно продолжили обход, балансируя между желанием одержать победу и боязнью испортить репутацию в глазах пулемётчицы.

Тем временем другая группа белых стремительно шла к амбару, ведомая усиливающимися криками из лагеря красных. Громкие лозунги революционеров смешивались с театральными воплями невесты, в которых, помимо трагизма, угадывался лёгкий артистизм.

– Скорее, господа! – торопил товарищей один из гостей, тяжело дыша и едва поспевая. – Они её там окончательно переагитируют! Надо спасать, пока не поздно!

– Спокойствие, господа, – отвечал кавалерийский поручик, сохраняя достоинство и шаг. – Уверен, большевики не так страшны, как их малюют. Скоро увидим, как они побросают оружие и будут просить прощения.

Из задних рядов донёсся тревожный голос:

– А если не побегут? Что тогда?

– Тогда, дорогие мои, – вздохнул поручик, – будем действовать по обстановке: либо героически побежим мы, либо возьмём их живыми и заставим сознаться во всех революционных преступлениях!

Эта реплика слегка успокоила отряд, и белые заметно ускорили шаг, громко обсуждая тактику освобождения невесты и торжественного возвращения в лагерь.

А на хуторе, где засел легендарный комдив, битва набирала обороты. Анка-пулемётчица, изображаемая Ксенией, уверенно держала оборону, выкрикивая фразы, достойные боевиков эпохи немого кино:

– Не пройдут белогвардейские гады! Советская власть непобедима! Пулемётчицу Анку не одолеть никакой мировой контрреволюции!

Белые, несмотря на несерьёзность ситуации, приняли всё близко к сердцу. Поручик, забыв про условность игры, нервно командовал солдатами так, будто решалась судьба всей Белой армии.

– Господа офицеры, обойдите справа! Быстрее! – рявкнул поручик, указывая на заросли кустов.

– Справа? – переспросил один из бойцов, прижавшись к забору, растерянный потоком команд.

– Оттуда, где гуще заросли! – бросил поручик. – Натиск и внезапность, как завещал Суворов!

– Суворов красных не громил, – тихо заметил другой офицер.

– Значит, мы будем первыми! – отрезал поручик.

Чудом, больше театральным пылом, чем тактикой, белые ворвались на хутор. Анка-пулемётчица, изображавшая последний рубеж, всплеснула руками и завопила:

– Товарищи, я в кольце! Спасите комдива, пусть он избежит белогвардейской кары!

Красноармейцы, ошеломлённые пылом Ксении, с криками «За Чапаева!» и «К оружию!» разбежались. Поручик замер, почесав затылок:

– Вот тебе и дисциплина революции! Удирают резвее нас!

Анку, вжившуюся в роль, взяли в плен. Белые внесли её в штаб и, для пущего эффекта, подвесили за руки к потолку, демонстрируя триумф над революционеркой.

Ксения, болтаясь в нелепой позе, возмущалась:

– Это против конвенций и традиций революции! Мои товарищи меня спасут!

– Товарищи? – хмыкнул поручик, поправляя волосы. – Они уже бегут за подмогой. Жди, может, сам Чапаев явится.

– Он явится и вас разгонит! – выкрикнула Анка, тщетно пытаясь вырваться.

– Пусть приходит, – лениво отозвался поручик. – Встретим с чаем и объятиями.

Белые загоготали, разглядывая пленницу, которая, несмотря на комичное положение, излучала пафос героя Гражданской войны. Они обступили её, будто перед ними была не актриса, а настоящая легенда, пойманная после погони. Поручик обошёл Анку, постукивая хлыстом по сапогу – жест, явно вычитанный в старом романе.

– Итак, пулемётчица, – начал он с иронией. – Попалась. Думала, пулемёт спасёт от возмездия?

– Не товарищ я тебе, белая кость! – огрызнулась Анка, раскачиваясь. – Я – боец Красной Армии, и вы не смеете! У меня есть права!

– Права? – поручик расхохотался. – Какие права у большевички, стрелявшей в русских офицеров? Господа, дать ей снисхождение?

– Ни за что! – хором откликнулись белые. – Пусть ответит за всё!

Генерал, дремавший в углу, пробудился и прохрипел:

– А не показать ли нам, как Белая армия перевоспитывает бунтарок? Снимем с неё эти большевистские лохмотья!

Офицеры одобрительно загудели. Поручик кивнул:

– Отлично, ваше превосходительство! За дело, господа!

Двое подступили к Анке. Один схватил воротник гимнастёрки, другой – полу. Ксения извивалась, вкладывая в протест весь талант:

– Не смейте, гады! Чапаев вас перестреляет!

– Чапаев занят, – ухмыльнулся поручик. – Плывёт через Урал. Или уже утонул. А ты – наша.

Гимнастёрка треснула по шву – ткань нарочно шили хлипкой. Офицеры рванули, обнажив белую нательную рубаху.

– Глядите, господа, – воскликнул корнет. – Под красной формой – буржуазное бельё!

– Это советское бельё! – взревела Анка. – Выдано наркоматом лёгкой промышленности!

– Наркоматом? – съязвил поручик. – Тонковато для пролетариата. С буржуев сняла?

Лохмотья гимнастёрки упали. Анка осталась в рубахе и галифе, заправленных в сапоги. Белые вошли во вкус.

– Продолжайте! – скомандовал поручик. – Что ещё прячет защитница угнетённых?

Офицеры расстегнули ремень с красной звездой. Анка взвизгнула, как по сценарию:

– Не трогайте! Это обмундирование Красной Армии!

– Было обмундированием, – поправил генерал. – Теперь – трофей.

Галифе стянули до сапог. Под ними – грубые кальсоны, подлинное армейское бельё.

– Фу, гадость! – скривился корнет. – Неужто все красные бабы такое носят?

– Это тёплое и практичное бельё! – с достоинством парировала Анка, не отступая от роли несгибаемой революционерки. – Не ваши буржуазные панталончики!

– Проверим, насколько оно практично, – ухмыльнулся поручик. – Снимайте эту пакость!

Сначала пришлось повозиться с сапогами. Стягивание кирзы с подвешенной пленницы обернулось комедией: офицеры тянули, Анка дёргала ногами, раскачиваясь, точно маятник.

– Держите её! – орал один.

– Сам держи! – огрызался другой.

– Тяните разом, болваны! – рявкнул поручик.

Сапоги поддались. Портянки, аутентичные до смешного, вызвали у белых хохот.

– Портянки! – восхитился корнет. – Музейный экспонат, господа!

Галифе соскользнули на пол, кальсоны – следом, после короткой возни. Анка осталась в трусах – белых, с кокетливой красной звёздочкой спереди.

– Ого! – присвистнул поручик. – Пулемётчица не чужда буржуазным прихотям! Откуда такое бельё, гражданочка?

– Подарок Фурманова! – выкрикнула Анка, не теряя духа. – За боевые заслуги!

– Фурманов дарит бельё? – удивился генерал. – Может, он и не комиссар вовсе?

– Настоящий комиссар! – взвилась Анка. – И мужчина! Не то что вы, белые импотенты!

Поручик побагровел:

– Импотенты? Мы? Снять с неё всё! Пусть убедится в доблести русских офицеров!

Рубаху сорвали вмиг. Ткань треснула, обнажив грудь в простом лифчике. Офицеры присвистнули: под грубой тканью угадывались пышные формы.

– Продолжайте! – скомандовал поручик.

Лифчик расстегнули, повозившись с крючками, пока Анка визжала и извивалась. Ткань упала, явив полную, упругую грудь с крупными розовыми сосками, напрягшимися от холода.

– Господи! – выдохнул корнет. – Вот это революционерка!

– На пайке комдива отъелась, – съязвил другой.

Поручик подошёл к трусикам с красной звёздочкой, зацепил резинку:

– Попрощаемся с последним бастионом революционной нравственности?

– Гад! Фашист! Белая сволочь! – кричала Анка, но в голосе мелькнуло предвкушение.

Ткань сползала медленно, открывая аккуратный треугольник тёмных волос, затем всё остальное. Трусики упали к лодыжкам. Анка повисла обнажённой: загорелая кожа контрастировала с белыми полосами от купальника, грудь вздымалась, соски торчали. Плоский живот переходил в округлые бёдра, между которыми темнел подстриженный треугольник.

– Вот это да! – выдохнул офицер. – Пулемётчица хороша!

– Не зря Чапаев её держал, – добавил другой.

Анка изображала гнев, но тело выдавало возбуждение: соски окаменели, между ног блестела влага. Она извивалась, отчего груди покачивались, а бёдра двигались соблазнительно.

– Господа, – провозгласил поручик, обходя пленницу. – Вот она, Анка-пулемётчица, во всей красе! Под красной формой – аппетитное тело. Что с ней делать?

– Перевоспитывать! – хором откликнулись белые.

– Именно! – кивнул поручик. – Покажем красной бестии мощь русских офицеров!

Генерал, до того дремавший с благодушной улыбкой, вдруг оживился, расправил усы и, расталкивая молодых, решительно шагнул к Анке, словно вспомнив былую славу.

– Расступитесь! – прогремел он. – Дайте старику вспомнить молодость!

Офицеры опешили: от семидесятилетнего, дремавшего весь вечер, такой прыти не ждали. Но субординация взяла верх, и они отступили.

– Ваше превосходительство, – начал поручик, – вы уверены…

– Молчать! – рявкнул генерал. – Я покажу большевичке, на что способны офицеры императорской армии!

Мундир упал, за ним – рубашка. Для своих лет генерал выглядел крепко: грудь в седых волосах, живот слегка выдавался. Он начал расстёгивать брюки. Анка забыла про стойкость:

– Эй, дед! Что удумал? Сердце не выдержит!

– Сердце как у молодого! – гордо бросил генерал, спуская брюки. – А кое-что требует разминки. Ты, милочка, мне поможешь!

К изумлению всех, генерал опустился на колени перед раскачивающейся Анкой. Его лицо оказалось напротив её лона, и он разглядывал его с прищуром.

– Хороша, – буркнул он, будто оценивая кобылу. – Крепкая, здоровая. Чапаев умел выбирать бойцов.

Без лишних слов он приник губами к её лону. Анка дёрнулась:

– Ай! Что творишь, старый хрен?!

Но генерал увлёкся. Его язык скользнул между складками, нащупал чувствительную точку и принялся за дело. Движения были точными, опытными – в молодости он явно знал толк в ласках.

– Ох… чёрт… – Анка пыталась сжать бёдра, но путы не пускали. – Прекрати, старикашка!

Генерал не слушал. Он работал языком мастерски: то кружил быстро, то проникал глубоко, то касался легко, заставляя её вздрагивать. Руки стиснули бёдра, притягивая ближе.

– М-м-м… – мычал он, не отрываясь.

Протесты Анки слабели, сменяясь вздохами. Тело предавало: соски затвердели, влага текла обильнее, живот дрожал ритмично.

– Нет… я революционерка… – бормотала она, но голос дрожал от возбуждения.

Генерал удвоил напор. Язык нашёл уязвимую точку и завибрировал. Палец проник внутрь, изгибаясь к заветной цели.

– А-а-ах! – Анка выгнулась в путах. – Что ты… делаешь?!

Лишь ворчание генерала и яростный ритм языка отвечали ей. Второй палец вошёл, растягивая влажное лоно. Они двигались в такт языку, создавая неотвратимую стимуляцию.

Оргазм настиг Анку внезапно. Волна наслаждения сковала тело, спина изогнулась, стон вырвался:

– О-о-о, боже!

Генерал не дал передышки, лаская пульсирующую плоть. Вторая волна накатила следом.

– Стой! Хватит! – взвизгнула Анка, дёргаясь.

Офицеры смотрели с восхищением и завистью. Кто-то захлопал:

– Браво, ваше превосходительство! Это техника!

Генерал оторвался, подбородок блестел от её соков. Он глянул на молодёжь:

– Учитесь! Офицер обязан ублажать даму. Это честь!

Он вернулся к делу, доводя Анку до исступления. Язык порхал, то касаясь, то отступая. Второй оргазм сотряс её громким криком, эхом разнёсшимся по комнате. Тело конвульсировало, влага текла по бёдрам, капая на генерала.

– Да! Да! – кричала она, забыв революционную спесь.

Третий оргазм хлынул следом. Генерал массировал заветную точку пальцами. Анка хрипела, тело дёргалось бессильно.

После пятого оргазма – счёт потерян – генерал встал. Лицо лоснилось, глаза сияли триумфом.

– Подготовил поле, – хмыкнул он, вытирая подбородок рукавом.

Стянув кальсоны, он вызвал ахи: старик был в полной боеготовности.

– А теперь, милочка, – сказал он, подходя к содрогающейся Анке, – встречай главный калибр императорской армии!

Он встал меж её ног, схватил бёдра и вошёл одним рывком. Анка взвыла – после оргазмов она была сверхчувствительной, и каждое движение множило наслаждение.

– Тугая! – восхитился генерал, двигаясь. – Чапаев тебя недолюбил!

Толчки были размеренными – он растягивал удовольствие. Анка металась в путах, не в силах ни приблизиться, ни отстраниться.

– Пожалуйста… не могу… слишком… – шептала она.

Но тело говорило иное, сжимаясь вокруг него. Новый оргазм зарождался.

Генерал ускорился, вбиваясь с молодецкой силой. Старость отступила – он был воином, штурмующим врага.

– Получай, красная! – рычал он. – За офицеров! За Россию! За дворянские гнёзда!

С каждым выкриком толчки становились все более яростными. Анка отдалась ощущениям, забыв роль. Оргазм разорвал её, верёвки заскрипели от рывка.

– А-а-а! – её вопль был звериным.

Генерал штурмовал ещё минуты. Пот лился, дыхание хрипело, но он держался. Наконец, финал приблизился. Движения сбились, с последним толчком он замер в её теле.

– За Россию! – прохрипел он, содрогаясь.

Помедлив, он вышел, тяжело опираясь на её бёдра.

– Фух, – выдохнул генерал, отступая. – Вот и вспомнил молодость! Кто следующий, господа?

Офицеры встрепенулись. Поручик, сбросив штаны, занял его место:

– Моя очередь! Покажу пулемётчице прыть молодых!

Он вошёл в Анку без подготовки – тело её было готово после генерала. Если старик действовал размеренно, поручик набросился, точно зверь. Толчки были яростными.

– Ах! Ах! – Анка дёргалась на верёвках с каждым рывком.

Поручик быстро выдохся – зрелище распалило его. Через минуту скачки он застонал и излился, добавив к следам генерала.

Следом подошёл корнет, робко, будто не веря в дозволенность.

– Можно? – шепнул он.

– Валяй, – хрипло бросила Анка.

Корнет оказался нежным. Он входил медленно, осторожно, словно боясь боли. Руки гладили бёдра, живот, губы коснулись соска.

– Красивая, – прошептал он. – Жаль, большевичка…

Нежность задела Анку сильнее грубости. Возбуждение накатило, хоть сил, казалось, не осталось.

– Не тяни, – простонала она. – Давай…

Корнет ускорился, движения плавные, ритмичные, с заботой об её наслаждении. Оргазм подкрался, и они кончили почти разом – он со стоном, она с воплем.

Дальше началась карусель. Офицеры сменялись: грубые, нежные, изобретательные. Один попытался сзади, но Анкин вой спугнул его к привычному пути.

Оргазмы терзали Анку, сливаясь в сплошной экстаз. Тело стало безвольным, лишь содрогаясь от волн.

После десятого офицера – счёт потерян – она взмолилась:

– Хватит! Господа, умоляю! Столько оргазмов… я теряю сознание!

Голос хрипел еле слышно. Тело лоснилось от пота, между ног – влага. Она выглядела опустошённой, но странно удовлетворённой.

Поручик, вытирая лоб, кивнул:

– Довольно. Красная бестия узнала мощь Белого движения. Снимите её.

Офицеры развязали верёвки, усадили обессиленную Анку на стул, накинув шинель.

– Ну, пулемётчица, – хмыкнул генерал, застёгивая мундир. – Поняла, с кем связалась? Ещё будешь за революцию?

Анка, мутно глянув, улыбнулась:

– Знаете, господа… После такого я готова в Белую армию. Где записывают?

Все загоготали, даже суровые белые заулыбались.

– Вот это дух! – одобрил генерал. – Будешь нашей. Особенно с такими… идеологическими уроками.

– Не сегодня, – слабо отмахнулась Анка. – Дайте день передышки, а то помру от оргазмов.

На этой ноте перевоспитание пулемётчицы объявили завершённым. Офицеры, усталые, но довольные, приводили себя в порядок, готовясь к лагерю. Ксения-Анка, уже в шинели, постанывала на стуле, всё ещё дрожа. Её дебют в квесте удался – пожалуй, чересчур.