Не могу сказать, знал ли о Месте Ожидания Генри Таллис, мой предшественник по Муракской радиообсерватории. Скорее, знал. И все три недели, в течение которых он передавал мне хозяйство — на что требовалось, в сущности, дня три, — Таллис просто тянул время, пытаясь решить для себя: рассказывать мне или нет. И все-таки не рассказал — вот что самое обидное.
Помню, в первый же вечер после моего прибытия на Мурак Таллис задал мне вопрос, над которым я до сих пор ломаю голову.
В воздухе стояло едва слышное гудение восьмидесятиметровой металлической чаши телескопа, а мы смотрели из комнаты отдыха обсерватории на песчаные рифы и окаменелые вершины вулканических джунглей.
— Скажите, Куэйн, — внезапно произнес Таллис, — где бы вы хотели быть, когда наступит конец света?
— Пока не задумывался, — ответил я. — А что, пора срочно решать?
— Срочно? — Таллис слабо улыбнулся, глядя на меня добродушно и в то же время оценивающе. — Подождите, поживете здесь подольше…
Заканчивалась его последняя смена на обсерватории, и я не сомневался, что он имеет в виду тоскливое одиночество в угрюмом краю, который он, после пятнадцатилетней вахты, оставлял на мое попечение. Позже, разумеется, я понял свою ошибку, как и то, что я неправильно судил о его скрытном и сложном характере вообще.
Таллис был худощавым, аскетичного вида человеком лет пятидесяти, хмурым и замкнутым, как я заметил, едва сойдя с грузового корабля, который доставил меня на Мурак. Вместо того чтобы встречать гостя у трапа, Таллис сидел в вездеходе на краю космопорта и сквозь темные очки наблюдал, как я плетусь с чемоданами по солнцепеку, еле волоча гудящие после резкого торможения ноги, спотыкаясь от непривычной силы тяжести.
Такое его поведение было характерным. Таллис всегда держал себя отчужденно и насмешливо. Все, что он говорил, звучало двусмысленно и неопределенно, носило оттенок загадочности, которую часто в качестве защиты выбирают отшельники и крайне замкнутые люди. Причем это не было проявлением ненормальной психики; просто никто не в состоянии провести пятнадцать лет, пусть и с полугодичными перерывами, практически в полном одиночестве на столь далекой планете — точнее, просто на шаре застывшей лавы, — как Мурак, и не приобрести каких-то новых, странных манер. Напротив, как я слишком скоро понял, удивительным было то, что Таллис вообще сохранил здравомыслие.
Он внимательно слушал последние новости с Земли.
— Первый беспилотный полет к проксиме Центавра намечен на две тысячи двести пятидесятый год… Ассамблея ООН в Лейк-Сексес объявила себя суверенным государством… Отменено празднование Дня рождения королевы Виктории… Да вы, должно быть, слышали все это по радио.
— У меня здесь нет другого приемника, — сказал Таллис, — кроме того, что наверху, а он настроен на Андромеду. На Мураке обычно слушают только самые важные новости.
Я было хотел ответить, что даже самые важные новости по пути на Мурак устаревают на миллион лет, но в тот первый вечер меня слишком занимали непривычные условия: значительно более плотная атмосфера, сила тяготения выше земной, дикие перепады температуры (от –30° до +160°) и необходимость приспосабливаться к восемнадцатичасовым суткам.
Кроме этого, мне предстояло почти полное двухлетнее одиночество.
Обсерватория находилась в пятнадцати километрах от Мурак-Рифа, единственного поселения на планете, в предгорье у северного края застывших вулканических джунглей, что тянулись к югу от экватора. Гигантский телескоп и раскинувшаяся сеть из двадцати или тридцати бетонных куполов, где размещалась аппаратура слежения и обработки данных, генератор, холодильная установка, гараж, склады, мастерские и вспомогательное оборудование.
Обсерватория сама обеспечивала себя электричеством и водой. На близлежащих холмах, поблескивая в ярком свете, полосами метров в триста длиной размещались системы солнечных батарей, аккумулирующих энергию солнца и питающих генератор. На одном из склонов, навек прикованный разверстой пастью к скальному грунту, медленно прогрызал себе путь передвижной синтезатор воды, добывая из горной породы водород и кислород.
— У вас будет масса свободного времени, — предупреждал меня заместитель директора Института астрографии на Цересе, когда я подписывал контракт. — Конечно, надо будет заниматься профилактическим осмотром механизмов, проверять питание системы слежения и вычислительной техники, но в общем-то с телескопом вам работать не придется. Машина будет за вас думать и записывать всю информацию. Когда полетите на отдых, возьмите ленты с собой.
— Значит, делать мне там нечего, разве что сметать песок с крыльца? — заметил я.
— За это вам и платят, возможно, не так много, как следовало бы. Два года покажутся вам долгим сроком, несмотря на три отпуска. Однако не бойтесь, с ума не сойдете, вы на Мураке не один. Будет просто скучно. Будет скучно ровно на две тысячи фунтов. Впрочем, вам все равно писать диссертацию. Да и кто знает, вдруг понравится? Таллис — наблюдатель, которого вы сменяете, — полетел в две тысячи третьем тоже на два года, а остался на пятнадцать. Он вам все покажет. Человек приятный во всех отношениях, хотя не без причуд.
В первое же утро Таллис отвез меня в поселение за остальным багажом, который путешествовал в грузовом отсеке.
— Мурак-Риф, — указал Таллис, когда старенький, девяносто пятого года «крайслер»-вездеход, с неприятным звуком перетирая гусеницами густой фосфоресцирующий пепел, приблизился к домам. Позади осталась цепь древних озер застывшей лавы. Затвердевшая поверхность этих больших, с километр в поперечнике, серых дисков была испещрена кратерами и лунками от бесчисленных метеоритов, пришедшихся на долю Мурака за последний миллион лет. Вдали на фоне однообразного пейзажа выделялись плоские крыши цехов и три высоких подъемника породы.
— Вас, наверное, предупредили: здесь всего один рудник, грузовой склад и пункт радиосвязи. По последним надежным оценкам, общая численность населения — семь человек.
Я смотрел на расстилавшуюся вокруг пустыню, растрескавшуюся от диких скачков температуры и похожую на огромные ржавые железные плиты, на хаос вулканических джунглей, желтеющих в песчаной дымке. Стояло раннее утро — четыре утра по местному времени, — а температура уже перевалила за 80°. Мы ехали, закрыв и зашторив от солнца окна, под громкое гудение охлаждающей установки.
— То-то небось весело субботними вечерами, — заметил я. — И больше ничего нет?
— Только тепловые бури. Ну и средняя температура в полдень 160°.
— В тени?
Таллис рассмеялся.
— В тени? У вас тонкое чувство юмора. Не забывайте, на Мураке тени нет. За полчаса до полудня температура начинает расти на два градуса в минуту. Оставаться снаружи — все равно что покончить самоубийством.
Мурак-Риф был настоящей дырой. В цехах за главным складом лязгали огромные рудодробилки и транспортеры. Таллис представил меня агенту компании, угрюмому старику по имени Пикфорд, и двум молодым инженерам, распаковывавшим новый грейдер. Никто и не пытался, хотя бы из любезности, завязать со мной беседу. Мы обменялись кивками, погрузили мой багаж на вездеход и уехали.
— Неразговорчивые ребята, — сказал я. — Что они добывают?
— Тантал, ниобий, редкоземельные элементы. Тщетные потуги: концентрация такая, что едва ли стоит разрабатывать. На Мурак заманивает баснословно дешевая лицензия, но дай им Бог свести концы с концами.
— Да, нельзя не радоваться, когда отсюда уезжаешь. Что удерживало вас пятнадцать лет?
— Надо пятнадцать лет рассказывать, — ответил Таллис. — Мне по душе пустынные холмы и мертвые озера.
Я что-то пробормотал, и Таллис, поняв, что я не удовлетворен ответом, собрал внезапно пригоршню серого песка с сиденья, поднял руку и дал песку просочиться сквозь пальцы.
— Превосходная архейская глина. Коренная порода. Плюньте на нее, и может случиться что угодно. Поймете вы меня, если я скажу: ждал дождя?
— А что, должен пойти?
Таллис кивнул.
— Примерно через два миллиона лет — так мне обещал кто-то из заезжих ученых.
Он произнес это с совершенно серьезным видом.
Следующие несколько дней мы проводили инвентаризацию припасов и оборудования. Тогда-то и зародилась у меня мысль: не утратил ли Таллис чувство времени? Большинство людей, подолгу предоставленных самим себе, находят занятия: играют в шахматы, или придумывают головоломки, или просто вяжут. Таллис, насколько я мог судить, ничем подобным не занимался. Единственным его развлечением, казалось, было смотреть из окна своего жилища — неуютного трехэтажного ящика, построенного рядом с магистралью охладителя, — на вулканические джунгли. Он был почти одержим этим — целыми днями и вечерами просиживал, глядя на сотни мертвых конусов, чьи краски, по мере того как день переходил в ночь, пробегали все цвета радуги от красного до фиолетового.
Чего же ждал Таллис? Первый намек я получил примерно за неделю до его отлета. Он собирал свое немногочисленное имущество, и мы освобождали маленькое складское помещение вблизи телескопа. В темноте у задней стены среди старых вентиляторов, груды гусеничных траков и прочего хлама валялись автономные терморегулируемые костюмы — два огромных неуклюжих мешка.
— Неужели приходилось пользоваться? — спросил я Таллиса, представляя себе мрачные последствия поломки генератора.
Он покачал головой.
— Их оставила исследовательская группа, работавшая на вулканической гряде. Из того, что лежит в хранилищах, можно устроить целый лагерь — если вдруг надумаете на уикэнде заняться сафари.
Таллис стоял у двери. Я повел лучом фонаря по груде хлама и уже собрался выключить его, когда неожиданно что-то блеснуло. Я пробрался через завалы и увидел маленькую — полметра в диаметре и сантиметров тридцать высотой — округлую алюминиевую коробку с батарейным питанием, термостатом и селектором температурного режима. Типичный образчик роскошной безделушки, часть снаряжения дорогостоящей, с размахом предпринятой экспедиции, вероятно, походный бар или коробка для шляп. Крышку украшали выпуклые золотые инициалы: «Ч. Ф. Н.».
Таллис отошел от двери.
— Что это? — резко спросил он, наведя на ящик и свой фонарь.
Мне следовало оставить все в покое, но прозвучавшее в голосе Таллиса явное раздражение заставило меня поднять ящик и вынести его на свет.
Я сдул пыль, откинул вакуумные запоры и снял крышку. В ящике лежали маленький магнитофон, ленты и телескопический микрофонный «журавль», который тут же взвился в воздух и закачался у моего рта. Устройство было дорогим — уникальная, сделанная по спецзаказу игрушка, стоящая по меньшей мере пятьсот фунтов.
— Прекрасная работа! — вырвалось у меня. Я надавил на платформу-основание, и та мягко закачалась. — И воздушная подушка в сохранности.
Я пробежал пальцами по индикатору расстояния и избирательной шестиканальной воспроизводящей головке. Не обошлось здесь и без акустической ловушки — полезного устройства, которое настраивалось на любой порог шума: «слышало» даже, как ползет муха.
Ловушка сработала. Только я хотел посмотреть, что же записалось, как заметил: меня опередили. Лента была вырвана, да так грубо, что одна катушка даже слетела, остались лишь разлохмаченные концы ракорда.
— Кто-то очень спешил… — Я захлопнул крышку и протер рукой золотые инициалы. — Эта вещица, должно быть, принадлежит одному из исследователей. Не хотите отослать ему?
Таллис задумчиво смотрел на меня.
— Нет. К сожалению, оба члена группы здесь погибли. Около года назад.
Он рассказал мне о случившемся. Два геолога из Кембриджа договорились с Институтом, что Таллис поможет им разбить лагерь в десяти милях от обсерватории, в вулканических джунглях, где они собирались работать год, занимаясь анализом коры планеты. Геологи не могли себе позволить собственного транспорта, поэтому Таллис сам перевез снаряжение и разбил лагерь.
— Условились, что я ежемесячно буду подвозить им батареи, воду и провиант. Сперва все казалось в норме. Обоим было за шестьдесят, но жару они переносили хорошо. Оборудование работало, а на крайний случай у геологов был аварийный передатчик. Всего я видел их трижды. Когда я приехал в четвертый раз, то никого не застал. По моим оценкам, они отсутствовали в лагере уже около недели. Передатчик был исправен, оставалось много воды. Я предположил, что они вышли на сбор образцов, заблудились и погибли в полуденном пекле.
— Тел не нашли?
— Нет. Я искал, но в вулканических джунглях рельеф поверхности меняется буквально ежечасно. Я известил Институт. Два месяца спустя с Цереса прибыл инспектор и посетил со мной лагерь. Он зарегистрировал их смерть, велел мне разобрать оборудование и хранить его здесь. Ни родственники, ни друзья геологов за их личными вещами не обращались.
— Трагический случай, — сказал я и отнес ящик с магнитофоном на склад.
Мы вернулись в свое жилище. До полудня оставался час, и параболический солнечный отражатель над крышей сверкал как чаша, полная жидкого огня.
— На что они надеялись? Чей голос пытались записать в вулканических джунглях? — спросил я Таллиса. — Акустическая ловушка сработала.
— Разве? — Таллис пожал плечами. — И что с того?
— Ничего, просто любопытно. Странно, что причины их гибели не расследовались более тщательно.
— Зачем? Учтите, поездка сюда с Цереса стоит восемьсот фунтов, а с Земли — более трех тысяч. Экспедиция была частная. Кому взбредет в голову тратить деньги и время, чтобы доказать очевидное?
Я хотел узнать подробности, но последняя фраза Таллиса красноречиво положила конец этому разговору. Мы молча пообедали, а потом отправились на обход солнечных батарей, чтобы заменить сгоревшие термопары. Исчезнувшая магнитофонная лента и две смерти наводили на подозрения; оба факта явно были связаны между собой.
В последующие дни я наблюдал за Таллисом более внимательно, надеясь разгадать окружавший его ореол таинственности.