Не меньше ихнего на открытом мостике наторчался командир крейсера «Москва» капитан 1-го ранга Скопин, отсюда, с его правого крыла, наблюдая за вынужденной реактивного Як-39 на идущий в стороне траверзом «Чапаев».

Сейчас аварийный штурмовик всё ещё продолжал оставаться в носовой части авианосца, там, где и смог закончить свой пробег после посадки. По сути, перекрыв взлётную полосу, но как видно, это терпело – пока палубный настил не приведут в порядок после прожига выхлопом реактивных двигателей, все процедуры с штатной авиагруппой приостанавливались. Из летающего на палубе лишь приютившийся на корме вертолёт, доставивший с ПКР техников – разобраться. Причём предположительная первопричина отказа одного из подъёмных двигателей Як-39 обнаружилась сразу при визуальном осмотре кем-то из команды авианосца – характерное отверстие от входа пули в фюзеляже реактивной машины.

Скопин уже из ходовой рубки, в который раз приложившись к биноклю и вновь опустив, сквозь зубы костерил виновника происшествия.

* * *

Все риски этого разведывательного рейда старший лейтенант Митиков оценивал как незначительные. При правильном подходе и разумной осторожности. О вражеских истребителях заведомо предупредят с КП, самому же просто не подставляться под те же зенитки. Для него, не морского лётчика, простёршаяся под крылом без каких-либо ориентиров водная поверхность и та представлялась более стрессовым фактором.

Увидев главное – кильватер тяжёлых кораблей, Митиков не стал увлекаться – кружить и досматривать, оставаясь в угрожаемой зоне дольше положенного. Быстро просвистев над вражеской эскадрой, заложив влево, ушёл на разворот. Довольно размашистый разворот, дабы дистанцироваться – отбежать подальше от британцев, стряхнув с хвоста увязавшиеся (возможно) истребители-перехватчики.

Рассказывая кэпу, что «лететь ему не на пределе радиуса действия», и что «скорость в тысячу исключает оперативность реакции противника», он не стал распространяться в деталях. Расход керосина Як-39 на 1000 км/ч всё же весьма высок и… не то, что топлива может не хватить, просто зная особенности СВВП, у него уже вбилось в правило сохранять резерв, экономя. Особенно когда внизу море, а второй круг в непредвиденных обстоятельствах и для самолёта вертикальной посадки не исключение[164].

Поэтому пройдя некоторое время на максимуме, он начал прибирать газ, частично восполняя потерю скорости пологим снижением.

Он уже лёг на прямую возврата, выводя машину по радиокомпасу на приводной маяк, когда услышал в наушниках:

– Борт «полста три», у вас с направления на юг – пеленг 160, группа целей в плотном строю, малым эшелоном, удаление 10.

Это было неожиданно – слишком близко. По всей видимости, операторы РЛС «Восход», следящие за воздушной обстановкой, вот только что и заметили низколетящие самолёты.

Митиков решил посмотреть. Нырнул в облачный слой, пробив его, и когда выскочил из-под его нижней кромки, увидел: летят! Так и есть – впереди справа.

Не его это дело, ему лишь доложить на КП, подтвердить. По возможности опознать. Не сближаясь.

Вскинул бинокль и…

В другой бы раз уравновешенный и дисциплинированный старший лейтенант не ослушался приказа не ввязываться. Но тут руки-ноги сами дёрнулись, клюнув носом машины, поворачивая на цель. Потому что взыграло. Поневоле! Там, на фюзеляжах и плоскостях, жирнели чёрно-белые кресты и свастика!

Немцы шли «свиньёй». Сомкнутый строй классического Kette из трёх бомбардировщиков Ю-88, Ме-110 пристроились позади уступом с обеих сторон.

У него прям-таки зачесалось, сжимая ручку управления, заиграв пальцем на гашетке пушки. Нет, Юрий Иванович вполне представлял себе расстановку сил. И не собирался влезать в рисковую драку… всего лишь совершить наскок и валить!

Двинув РУД, ускоряясь, он не успевал набрать тысячу. Но близко к тому. Превышая на разгоне летящие винтомоторные машины по скорости более чем в два раза, выходя на рубеж огня секунд в тридцать. Видел, выцеливая крайний двухкилевой, как и не мог не заметить оборонительные пулемётные точки. Вдавив гашетку, коротко ударив очередью из пушки, промчал, забирая на уклонение в сторону.

А влепив – попал, не попал, – только тогда у него наступило отрезвление: «И вот куда тебя, Юра, чёрт сподобил!» Тем не менее испытывая какое-то стихийное удовлетворение.

Доложил по радио:

– Группа фашистских двухмоторных бомбардировщиков.

Как там будут разбираться с немецкими самолётами, он не знал. Но ему следовало поторопиться сесть на палубу. Чтоб не мешаться.

Пролетев оставшиеся километры не сбрасывая скорости, он запросил:

– База, я борт «полста три»…

– Ведём вас, «полста три». Курс верный, удаление четыре тысячи.

Корабль он уже видел – развернувшийся на ветер для сглаживания воздушных завихрений. Между тем с СКП всё равно предупредили, что порывистый боковик полностью нивелировать не удастся. Погода явно портилась.

По правому борту крейсера уже висел Ка-25ПС.

Выход на глиссаду, к точке начала выравнивания. Выпуск закрылков, снижая скорость, готовясь к переводу машины на струйное управление – в зависание. Перед глазами маячил – прицелом – кормовой срез корабля. Всё донельзя привычно, в расчёте посадки два внешних параметра: удаление до площадки и направление.

При переходе в вертикальный режим вдруг замигало табло отказа системы запуска одного из подъёмных двигателей. Скорость резко пошла вниз: автоматика запрограммированно во избежание сваливания на нос гасила мощность маршевого двигателя.

– КП. Отмена! – снова переходя в горизонталь.

«Як» успел просесть, неуверенно набирая скорость, Митикову пришлось буквально уклоняться от накатывающей в лоб надстройки корабля. Самолёт лёгким креном на правое крыло прошёл почти вровень с мостиком.

– «Полста три», что случилось?

– Отказ одного из ПД. Попробую аварийный запуск с подкруткой.

Там, внизу, явно замешкались. В подобных обстоятельствах посадка на палубу крейсера исключалась, лётчику только и оставалось, что катапультироваться.

Спустя пару минут Митиков подтвердил, что ПД так и не отреагировал на попытку запуска.

– Похоже, бобик сдох. Не сяду, – у него было до невозможности паршивое настроение. Представил, как его мокрого, точно гуся общипанного, выгружают из спасательной вертушки. Потерять машину в первом же боевом вылете! А с учётом её технической ценности (движки, БРЭО[165]) для нынешнего СССР это почти преступление. Он ещё раз повторит:

– Не сяду, – уточнив: – В вертикальном режиме.

С намёком.

Там, внизу, намёк поняли сразу.

– Попробовать по-самолётному сесть на «Чапаев»? – с ним уже разговаривал кэп. Быстро он…

– Скорость всё равно будет большая. Тормозного парашюта нет. Да и не помог бы он. Порву стопперы и вылечу за борт. Чисто по-самолётному не получится. Если только вполуприсядку…

– Как, как?!

– Вручную. Промежуточным способами посадки между по-самолётному и по-вертолётному, на одном ПД, а у подъёмно-маршевого – сопла в промежуточный режим. Но это наверняка выведет полётную палубу из строя. Прогар настила. Командир авианосца не согласится.

– Только если командующий не прикажет. А он прикажет.

Быстрота, с которой договорились кэп и Левченко, в другой бы раз вызвала удивление. Сейчас же, на нервяке ему даже думать о таких нюансах было не к месту.

– «Полста три», есть разрешение на посадку.

Выполнив круг, он увидел, что «Чапаев» уже лёг на курс, набирая ход вслед за успевшим набежать на ветер «Кондором». На палубе суетно готовились к приёму, в провалы лифтов убиралось всё лишнее, последние из боеспособных истребителей.

Примериваясь к двухсотметровой полосе авианосца, Митиков резонно оценивал свои шансы как очень даже неплохие. У Як-39, изначально рассчитанного на укороченные взлётно-посадочные режимы, была увеличена площадь плоскостей, плюс добавлена механизация, что позволяло держать заметно меньшую скорость без риска сваливания.

«И на почти бескрылом „тридцать восьмом“ умудрялись, а уж на этом…»

Предвидя шатания самолёта при ручном и по сути аварийном управлении струйными рулями, подумав, а на подумать у него не так-то и много было времени, он всё же решил отключить автоматику принудительного катапультирования. Считая, что сумеет проконтролировать машину на критических углах, тогда как определяющая кренение самолёта гировертикаль может попросту автоматически выдать сигнал на систему и…

«Выкинет из кабины и не спросит. Все старания насмарку», – лишь ладонью тронул рычаг катапульты, типа, попробовав: на месте, под рукой, успею, если что.

Включил подъёмные, световой сигнал о незапуске ПД-2 горел, двигатель так и не проснулся. Нажал на кнюппель перевода поворотных насадков реактивного сопла ПМД в вертикаль, плавно выбирая угол отклонения. Поднимая обороты ПД-1.

Ему надо было выдерживать точную глиссаду, балансируя на крыльях и двух двигателях. Здесь ему требовалась помощь РП[166], так как из кабины самолёта сложно было реагировать без запаздывания на рыскания машины вверх-вниз. Хорошо, что хотя бы понятны были примитивные сигналы визуального диспетчера посадки, стоящего в корме авианосца с вытянутыми в руках флажками. Но основные указания ему давали с СКП «Кондора», глядя со стороны – оба авианесущих корабля шли траверзом.

Проблема была в том, что 13-узловый крейсер неизбежно начнёт отставать от «Чапаева». Надо было ловить момент. Авианосец уже набрал полный ход, вместе со встречным ветром доведя скорость воздушного потока над палубой до свыше сорока узлов. Его об этом известили.

– Спокойно, «полста три», будем садиться.

– Удаление?

– Четыреста. Проверь скорость.

– Держу…

– Поддерживай ножкой. Скорость, «полста три», скорость! Придержи вертикальную!

Сама посадка со стороны, наверное, выглядела почти как катастрофа. Аварийная машина, как он и ожидал, показала норов, из-за рассогласования тяговых усилий раскачиваясь по углу тангажа. Эти шатания он компенсировал взятием ручки на себя, дросселированием, не допуская моментов пикирования или кабрирования.

В идеале ему бы зацепиться за самый край полётной палубы. Не получилось. Проскочил чуть дальше. Тут же сказалось влияние подстилающей поверхности, даже на проскальзывании машина вдруг подкинула хвостовую часть вверх, соответственно клюнув носом. Выровнял и всё равно ударился передней стойкой шасси о палубу. Шасси выдержало, заметно погасив при этом скорость. Второй подскок уже был лёгкий…

Всё! Катился!

Сбросил обороты, вырубил движки, ударил по тормозам.

А сзади…

По логике сильно пожечь полётную палубу скользящий на пробеге, а не зависший на одной точке СВВП не должен был. Будь она покрыта металлическими листами. Палубный настил советского авианосца состоял из деревянного покрытия толщиной 50 миллиметров, пропитанного огнестойким составом, но не рассчитанный на тепловой удар в 800 градусов по Цельсию. Миновав кормовой срез, реактивная машина мигом его прожарила раскалёнными газовыми струями, устроив локальный пожар. Огонь тут же сбивали из брандспойтов струями воды рассредоточенные вдоль полосы матросы, подняв целые завесы пара вперемешку с клубами дыма.

Як-39, дымя резиной колёс, гасил инерцию пробега. Практически успев затормозиться сам. Завязнув в растянутой в носу корабля аварийной сети, самолёт встал.

Казалось, всё. И можно перевести дух. Рука потянулась отстёгивать ремешки. Как вдруг на приборной панели вспыхнула красная лампочка, сигнализирующая о пожаре в подъёмно-маршевом.

Его снова захлестнуло выбросом адреналина. Сзади не пойми что творится, застилая то ли дымом, то ли это водяным паром, на остеклении фонаря будто бы отражаются оранжевые всполохи. Горим?! На приборной доске мерцающая какофония из огоньков, стрелок и цифр. И панически кричащая лампочка: «Пожар!» В мозгу картина: взрыв, огненный клубок вспыхнувшего керосина. Ткнуть ли в кнопку «Авар. сброс фонаря», дёрнув рычаг катапульты… тело уже всё сжалось, предваряя вдавливающую потроха перегрузку.

Так же вдруг аварийная лампочка потухла. Точно потухла! Вздрогнул на стук в фонарь – чья-то почему-то скалящаяся физиономия машет ладонью, типа: «эй, живой?!»

Приехали.

* * *

– Вовремя сел.

– Что?

– Говорю, вовремя сел. Погода.

За плотно закупоренными иллюминаторами подвывало порывами. Остекление кропило дождевыми каплями. Море крылось пенными барашками, пока умеренной качкой, но то ли ещё будет.

– Да, погода. Погода в этот раз играет не на нашей стороне, – Скопин слушал вполуха, отвечал машинально, занятый другими текущими вопросами. События нештатной посадкой на авианосец не ограничивались.

В воздухе в интересах ПЛО всё ещё находились патрульные вертолёты. И будут оставаться, насколько ещё позволят метеоусловия. Пока всё внимание приковывал аварийный «Як», одна из вертушек отработала по-боевому, потопив подлодку. Акустики ГАС «Орион» брали её неуверенно, долго сомневаясь – есть там кто или нет, но англичане выдали себя работой радара и по большей части радиопередачей.

Ключ радист субмарины отбивал недолго, скрытый облачностью «Камов», полагаясь на бортовую РЛС, прошёл над точкой, сыпанув с километровой высоты глубинные бомбы.

Помимо рыскающих на курсе опознанных Митиковым бомбардировщиков люфтваффе, операторы «Восхода» вели ещё одну цель, по всем признакам – тихоходное и низколетящее – самолёт-разведчик. Его долго не трогали («Чапаев» поднять на перехват ничего из своих истребителей не мог), подпустили ближе в зону уверенного поражения зенитной артиллерии и сбили.

– Этот тоже успел что-то передать в эфире? – спросит кэп.

– Да, – пожмёт плечами старпом, как-то не очень волнуясь по этому поводу.

А немцам, можно сказать, и вовсе повезло. Эскадру за обложившими эшелон дождливыми тучами они не нашли, хотя и пролетели всего в пятнадцати километрах стороной. Развернувшись, взяли обратный курс. За ними присматривали в РЛС. Ракеты Скопин пожалел.

То, что один из Ме-110, подвергшийся обстрелу во время миссии, до берега не долетел, было зафиксировано в боевом журнале пунктуальных немцев пропавшим бéз вести экипажем.

Наконец отправленный на «Чапаев» техперсонал определился с причиной отказа на самолёте ПД-1. Старший ремонтной группы вышел на связь прямо из вертушки, доложить. Кэп выхватит трубку радиостанции, лично переговорив.

– Когда закончите? Ага, нормуль. Проблем не будет?..

Из всех объяснений, если убрать специфику терминологий, понял главное: двигатель цел, перебито управление режимами, из-за чего автоматика выдавала запрет на запуск. Самое свинство было в том, что перебито по факту одной и в некотором роде случайной (шальной) пулей.

Пулю выковыряли, установив: не 12-миллиметровая, значит, не с «Уайлдкета». А опытные местные быстро определили калибр 7,92-мм немецкого MG-17. То бишь не дуркани Митиков со своей импульсивной атакой, ничего бы не случилось.

– Значит, так. Штурмовик привести в порядок, в боевое состояние. Керосин? Да хоть с вертушки сливайте. Самолёт должен быть исправен и готов к взлёту в любой момент. На непредвиденный случай. Любой! Влепят в «Чапай» торпеду, и что – всё на дно прахом? И вообще, сдавать технику следует в лётно-годном состоянии. Что непонятного я говорю? – продолжая выговаривать в трубку, кэп уже непонятно к кому обращался, перевёл взгляд на недоумённое лицо старшего помощника. – А вы что думали? Прибудем в базу, пройдём таможню НКВД и, может, чуть погодя, но нас обязательно начнут трясти на всё наше движимое и недвижимое. В первую очередь на Большую землю в КБ Камова поедут вертолёты, полагаю, обойдутся парой-тройкой единиц. Но единственный СВВП – обязательно. Вместе с техперсоналом и лётчиком. К Яковлеву. То-то парень будет рад. А потом приедет научный десант и начнёт ковырять всю нашу электронную начинку, высокоточное оружие, и вместе с нашими спецами тоже увезут.

Взгляд кэпа слегка поплыл, и Геннадьича буквально макнуло в воспоминания минувшего: жаркая Камрань, где прямо в бухте на стоянке флота начали раздевать тяжёлый атомный ракетный крейсер «Пётр Великий», затем Владивостокский рейд…

Всё как будто из другой жизни. И всё повторялось. И не поспоришь в праве и необходимости государственной машины функционировать так и никак иначе. А люди, люди лишь нужные делу винтики.

– А я ещё удивился, как так Левченко без проволочек дал добро на «Чапаев», невзирая на порчу палубы, – осторожно заметил вахтенный капитан-лейтенант из БЧ‐3.

До кого-то из здесь присутствующих на ходовом мостике, по всей видимости, только начинало доходить, как оно будет.

– А куда ему деваться. Стояли бы с Осадченко по стойке смирно на ковре перед Хозяином, а тот: «А всё ли ви сдэлали, таварищи, для таво, чтоби сохранить для советской авиапромышленности столь ценный летательный аппарат?»

А? Как вам версия? Так что соображает вице-адмирал. Или кто-то из его штаба. Потому что головняка у него сейчас выше крыши: дотащить домой символ-линкор, чай, не абы что – «Советский Союз».

* * *

В Москве тем ответственным товарищам, кому положено было быть в теме, боевой поход Эскадры Открытого океана признанно виделся практически завершённым. Главный среди всех товарищ Сталин опирался на полученные ранее доклады. По флотской теме он упомянёт как бы скользь, но по части удовлетворённо: «Англичане, конечно, теперь надолго запомнят наших…» – Верховного главнокомандующего на данный момент больше занимали дела на сухопутном фронте, где всё тоже складывалось для советской стороны относительно благоприятно. Ему докладывали: военное руководство союзной коалиции оказалось в тупике, их войска к каким-то экспансивным действиям, в соизмеримом по их понятиям балансе затрат и несомых при этом потерь, уже были неспособны. Ожидалось сведение всего конфликта в переговорно-политическую сферу.

Адмирал Кузнецов обладал более полной и действительно последней информацией с моря. Левченко обязательно информировал штаб Северного флота о серьёзном повреждении линкора и выходе из ранее рассчитанного графика движения. Как и о том, что британская эскадра, а точней, целое соединение по-прежнему представляет угрозу.

Перед наркомом флота лежала радиотелеграмма от вице-адмирала: «…Более десятка вымпелов, включая крупные корабли линейного класса, продолжают преследовать…», – как и полученная информация – противовесом – от косвенных источников по каналам разведки о том, что британцы вынуждены сворачивать операцию в Баренцевом море из-за испытываемых трудностей с топливом.

К данным косвенных источников Николай Герасимович отнёсся с некоторым недоверием, считая, что при необходимости британский флот смог бы обеспечить топливную логистику. Другое дело, и это мнение высказывалось большинством штабных специалистов: не станут англичане расширять операцию сверх пределов, прекрасно понимая все риски пребывания в виду вражеских берегов, где противник может в полной мере использовать преимущества близости своих баз. Тем более что эскадре Левченко там и действительно осталось пройти каких-то 250 миль. И пусть береговая авиация из-за погоды уже не сможет их полноценно прикрыть, но ведь и английская палубная тоже выпадает.

Ответственные офицеры службы береговых аэродромов в полках ВВС Северного флота скептически взирали на затягивающие небо дождливые тучи, обещавшие в довесок ещё и обледенение на эшелонах. Констатируя:

– Определённо нелётная. Только гробиться. Море холодное, прыгай, не прыгай, считай всё одно – хана. А моряки, – рассуждали не моряки, лётчики, – это их флотские дела. Их там и подлодки вышли прикрыть. Там и целый линкор «Архангельск» с эскортом выдвинулся. Сами справятся.

Ситуация, когда линейный корабль Владычицы морей обратит свои орудия против бывших хозяев, почему-то настырно оставалась на слуху. В целом, наверное, объяснимо. Если те же встречные бои «Шерман» на «Шерман»[167], как и стычки ленд-лизовских краснозвёздных «Спитфайров» с однотипными истребителями с опознавательными знаками страны-производителя ничего похожего не вызывали, то дредноут очевидно слишком большая железяка – 30 тысяч тонн монолитного металла на плаву, – чтобы не обращать на себя внимание. Даже в удалённом представлении. Да и орудия на нём немалые.

Сталин и тот поддастся настроениям, усмехнётся в усы:

– Передали на свою голову, – бросив тигриным прищуром наркому: – Но наш-то лучше.

О скверном состоянии «Советского Союза» докладывать Верховному Кузнецов не спешил. Немного самонадеянно, зная, как опасно скрывать от Хозяина факты. Но как профессиональный моряк Николай Герасимович не верил, что пара торпед способна остановить корабль водоизмещением 60 тысяч тонн. Во всяком случае, надолго.

«Получил контузию, оправится», – рассуждал адмирал флота.

Верил в это и Левченко. Тем более ему пообещали с машинного, что дадут…

Пока же линкор пытался тянуть «Кронштадт».

Для моряков боцкоманд это было сплошное мучение, усугублявшееся неудачами. Дважды на борт «Советского Союза» подавали лини, чтобы завести двухдюймовые буксировочные концы, и оба раза они обрывались, тяжёлую тушу линкора упрямо ставило лагом. «Кронштадту», кораблю весом в 35 тысяч тонн, длиной 250 метров, далеко не виртуозу для таких дел, удерживаясь подле дрейфующего флагмана на минимальных ходах, самому приходилось непросто – управлялся с трудом.

На третьей тягомотной попытке «Союз» всё же заворочался сам, пустив ды́ма, забурлив из-под кормы. Двинув. Тяжело. Не торопясь.