Когда у США и Японии отпала возможность вмешиваться в международные дела, новая война стала приближаться гораздо быстрее. Британия с растущей озабоченностью наблюдала за беспорядками в Индии и восстанием чернокожих в Южной Африке. Рухнули последние ограничения на континентальную ненависть. Решение вопросов сильно упростилось.

Война началась в 1940 году. Повлиял на раздувание конфликта польский коммивояжер еврейского происхождения. Во время остановки поезда в Данциге у него из зуба вылетела пломба. От боли он широко раскрыл рот и, проявив уважение к попутчикам, отвернулся к окну. Чернобородого мужчину с длинным носом крепко перекосило, и это привело к неожиданному эффекту. Он и подумать не мог, что проблемы с его зубами выпустят псов войны от Пиренеев до Сибири.

Всему виной, по-видимому, была апельсиновая косточка или осколок грецкого ореха.

На платформе стоял молодой нацист. Мимика боли показалась ему оскорбительным комментарием по поводу униформы. Как мы уже отмечали, нервы в те времена у многих были на взводе. В нацистском сердце вспыхнуло пламя патриотического негодования. Нацист позвал трех товарищей и двух полицейских – подобно итальянским фашистам молодые «герои» редко действовали поодиночке – и вошел в вагон во взвинченном состоянии. Поляк почти не знал немецкого языка, в результате чего развернулась яростная перепалка. В конце концов, к человеку с зубной болью поспешили на выручку попутчики и вышвырнули нацистов из поезда.

Молодой человек, из-за которого, собственно, и начались все неприятности, разгоряченный и растрепанный, заглянул в окно купе с перрона. Поляк продолжал махать руками и, как показалось немцу, «корчить рожи». Нацист выхватил револьвер и застрелил его. Снаружи раздались другие выстрелы, и машинист поспешил увести поезд со станции. Ситуация в политическом смысле оказалась весьма непростой. Точный статус полиции Данцига все еще не был урегулирован. Соответственно нацисты не имели законной власти на данцигской платформе.

Разумеется, печальное происшествие можно было урегулировать, не развязывая новую европейскую войну. Можно было призвать умирающую Лигу Наций или даже оживить мумифицированный Гаагский трибунал. В конце концов, можно было выставить козлом отпущения польского дантиста. Но для этого требовалась добрая воля вовлеченных государств, а ее не наблюдалось и не предвиделось ее появление.

Вот уже восемь лет немецкий разум готовился к борьбе за Коридор. Германия активно перевооружалась, и тайно, и явно. С возрастающим опасением Франция и Польша наблюдали, как немцы восстанавливают свою военную мощь. Военные власти обеих стран указывали, что нужно самим нанести первый удар, пока Берлин еще слаб. Раз за разом казалось, что чаша терпения переполнена, и раз за разом не происходило ничего, кроме очередного биржевого торнадо. Но теперь исчезли последние причины, чтобы продолжать терпеть. Напряженность возросла до такой степени, что катастрофа виделась облегчением. Европа готовилась потратить свою свободу на самоликвидацию.

Такая ситуация являлась неизбежной кульминацией любого «вооруженного перемирия» в старом военизированном мире. Работала непреодолимая логика: «Ударить сегодня, потому что завтра враг станет сильнее». Это было основополагающим мотивом первостепенной силы в готовности британцев к войне в 1914 году. Они стремились нанести удар до того, как постоянно растущий немецкий флот сравняется с их собственным. Так они положили конец невыносимому напряжению. По их словам, немцы «сами напросились»: «Лучше сейчас, чем завтра».

Теперь же выходило так, что Германия снова «напрашивалась», и Польша с готовностью воспользовалась предоставившимся случаем. Военные ведомства нажали на курки. Пока Париж, Лондон и Нью-Йорк обменивались дипломатическими нотами в отношении убитого польского коммивояжера, польские и немецкие воздушные патрули перестреливались вдоль границы. Зубная пломба начала чувствовать себя неуютно около 13:00 в пятницу, 4 января 1940 года. На следующий день около 15:00 польский ас Михаил Кореновский после блестяще проведенного боя с тремя немецкими самолетами, пылая, рухнул на переполненную улицу Данцига. Загорелась городская ратуша.

Затем последовал первый налет польской авиации на Берлин, а двести французских эскадрилий совершили «демонстрационный полет» над Баварией и Западной Пруссией. Немцев, вероятно, застигло врасплох такое проявление огромной и немедленной готовности воевать. От французов они такого никак не ожидали, но французские самолеты атаковать не осмелились и повернули домой. А на польско-германской границе столкновения продолжались.

Власти в Париже сами не знали, радоваться им или горевать по поводу того, что старый враг не бросается в бой сломя голову. Сокрушительная воздушная победа над Германией пришлась бы как нельзя кстати, но самолеты требовались дома для подавления постоянно нарастающего внутреннего недовольства. Нерешительная битва – а таковая могла возникнуть в воздухе в любой момент – могла серьезно осложнить социальное напряжение.

В течение семи лет мировые дипломатические центры молча наблюдали за перевооружением Германии, но ничего не делали, чтобы предотвратить восстановление германской военной мощи. Теперь Лондон, Вашингтон, Мадрид и Женева стали истерически активными. Послы и министры иностранных дел лихорадочно сновали туда-сюда.

«Разразившийся конфликт нужно приостановить», – заявила Женева, хотя его приостанавливали уже двадцать лет, вместо того, чтобы предотвратить.

«Локализовать конфликт!» – эта фраза резко выделялась на фоне других.

Ее поддержали не только в нейтральных странах. Она показалась интересной и Парижу, и Берлину. По сути, «локализовать конфликт» означало, что Париж откажется от своих обязательств перед Польшей и предоставит полякам самим разбираться, какие соглашения им заключать, извиваясь между Германией и Россией. Для последней загадочное молчание в сочетании с быстрой мобилизацией Красной армии почти сразу стало важной частью развивающейся международной игры.

Так у Парижа появились весьма веские причины не доводить конфликт с Берлином до крайностей. Первый французский солдат в Новой войне уже погиб, но убили его не немцы. Он был сражен в Альпах пулей итальянского патруля.

В ночь на воскресенье, 6 января, в то время, когда польские самолеты сбрасывали газовые бомбы на Берлин, итальянцы тем же способом «лечили» Белград. Рим разослал ведущим державам письмо с объяснением причин такого шага. Итальянцы попытались выстроить версию, будто между вечером пятницы и утром воскресенья произошел рецидив югославской непочтительности. Фашистские агенты явно перестарались с подачей материала. В субботу все итальянское население грубо выдернули из повседневной озабоченности, вызванной нехваткой финансовых средств. Какой ужас! Мерзавцы снова испачкали краской изображение Муссолини, венецианских львов и римских орлов! Красноречивые молодые фашисты, обливаясь горючими слезами, буквально на каждом углу протестовали против невыносимых унижений и призывали к войне. Дескать, Югославия переполнила чашу итальянского терпения. Только позднее ситуация полностью прояснилась: ради оправдания фашистского вторжения сами фашисты, замаскировавшись под славян, занимались вандализмом.

Когда польские войска пересекли немецкую границу, а итальянские – югославскую, другие государства Восточной Европы начали свое наступление, не дожидаясь чужих оскорблений и даже не особо пытаясь изображать уязвленную гордость. Безумное лоскутное одеяло Версаля расползалось с головокружительной скоростью. Пропагандисты даже не стали что-либо объяснять. Слепых, переполненных ненавистью и страхом людей просто бросили убивать друг друга без какой-либо глубокой, далеко идущей цели. В течение двух напряженных лет теория локализации конфликта удерживала Россию и Францию от вступления в активную фазу боевого противостояния. Была найдена «формула», по которой французы отказывались защищать своих союзников при условии, что Россия в качестве компенсации воздержится от военных действий. Кроме того, торговлю боеприпасами следовало осуществлять «беспристрастно». Все это являлось хлипким сговором для оправдания дипломатического дефолта, но такое положение вещей удерживало войну вдали от Западного фронта Германии целых два года. Периодические итальянские обстрелы французской приграничной полосы было сложно объяснить: во всяком случае, они наносили настолько незначительный урон, что французы их попросту игнорировали. Французские воздушные флоты продолжали курсировать туда-сюда, никого не бомбя. Соседей эти полеты раздражали, но вместе с тем и сдерживали от непродуманной агрессии. Демонстрация военно-воздушной мощи охлаждала иностранца и горячие головы дома.

У населения вовлеченных стран эта «локализованная» европейская война вызвала куда меньше энтузиазма, чем в 1914 году. Между тем фашисты, нацисты и скауты настойчиво призывали воевать в тяжелой, угрюмой и тревожной атмосфере. Но ни одна нация не торопилась «бросаться куда-либо с оружием». Дезертиров стало так много, особенно в крестьянских армиях Восточной Европы, что их даже перестали наказывать, не говоря уже о расстрелах. Так, например, под Лодзью в бой вступил батальон в составе тридцати девяти офицеров и пятидесяти семи солдат.

«Экономика» вяло плелась позади войск. С самого начала боевые части испытывали дефицит боеприпасов и настаивали на «сдержанном их использовании».

Однако, с точки зрения науки и техники, европейская война являлась куда более совершенной, нежели японо-китайская. Военные в Европе располагали неплохими дорогами, автомобилями, грузовиками, железными дорогами, подвижными составами, электропроводами, самыми разными видами артиллерии и стрелкового оружия и многочисленными ВВС. В тылу эффективно работали химические и другие военные заводы. Пока простаивала пехота, разворачивались блестящие сражения между техническими службами. Наиболее высокотехнологичной операцией явилось быстрое отсечение Восточной Пруссии от остальной Германии путем применения газа «перманентная смерть». Стратегически глупая, но технически весьма успешная затея.

При планировании первого наступления на Берлин предполагалось в полном объеме использовать новейшие достижения науки и техники. Речь шла о еще одном «ударе в самое сердце». Польский Генеральный штаб верил во взятие Берлина так же твердо, как немцы в 1914 году – во взятие Парижа. К несчастью для поляков, при подготовке этого наступления пришлось консультироваться с целым рядом «экспертов». Соответственно пошли информационные утечки через Францию, Россию, чешских и шведских производителей боеприпасов. Не обошлось без измены и в самой Польше.

В результате общие контуры польского плана в Берлине рассматривались едва ли не в том же объеме, что и в Варшаве. Великий газовый налет на Берлин оказался по-настоящему опустошительным, но натиск танков, огромных орудий на гусеничном ходу и войск на автотранспорте немцы остановили в шестидесяти милях от своей столицы. Свою роль сыграли хитроумная система заграждений с применением ядовитого газа – главным образом, использовался люизит и «синий крест» – мины, которые приводились в действие импульсом по электропроводу, и так называемые «шламовые рвы». Все это применялось как на дорогах, так и в открытых полях. Кавалерийский рейд на севере между Берлином и Балтийским морем потерпел катастрофическую неудачу из-за колючей проволоки, газа и пулеметов. Около сорока тысяч человек были убиты, ранены или попали в плен. Более того, поляки допустили существенные ошибки при изготовлении противогазов. В результате среди солдат распространился слух, что их продали и предали. Основные силы противников так и не соприкоснулись. Только огромное численное превосходство в авиации спасло поляков от полного поражения.

Польские армии сплотились и, согласно плану «Б», подготовленному на случай такой неудачи, растянулись и окопались вдоль линии между Штеттином и чешской границей. Находясь за системой оборонительных сооружений, Польша принялась оказывать давление на Силезию. Каждую ночь над Берлином и Варшавой бушевал воздушный бой. Часто это была очень вялая, нерешительная битва. Поляки имели численное превосходство, но немецкие пилоты лучше управляли своими машинами. А еще у поляков имелось гораздо больше новых воздушных торпед, которые летели до назначенной цели двести миль, сбрасывали большую бомбу и возвращались обратно.

Богемия, как и Франция, мобилизовалась, но в войну вступила не сразу. Одни чехословацкие армии стояли в своем горном четырехугольнике, другие выстроились вдоль венгерской границы, ожидая следующего поворота в большой политической игре.

Австрия взволновалась, но осталась нейтральной.

Южная война, открывшись для Италии радужными перспективами, в течение нескольких недель формально не имела никакой привязки к польскому конфликту. Болгария, Албания и Венгрия также объявили войну Югославии. Итальянские военно-воздушные силы «закрыли собою небо»; лишь немногие города Хорватии и Сербии не подверглись бомбардировкам. Итальянский флот намеревался захватить порты и острова Далмации, но сухопутные части среди холмов Словении и Хорватии продвигались не так быстро, как ожидалось. Только через шесть недель им удалось пробиться к Загребу.

В плане ведения боевых действий Югославия – сложная страна. Фактически там негде применять газ или механизированные подразделения, поскольку не существовало центральной точки, куда можно наносить решающий удар, а население имело давние традиции ведения войны в горах. На крепких крестьян не очень-то влияло психологически, бомбят горожан или нет. Партизаны не вступали в открытый бой и старались не скапливаться, держась преимущественно мелкими группами, но пули в итальянские лагеря летели днем и ночью. Многие из югославских бойцов постоянно курсировали между своими полями и тем, что, так или иначе, являлось фронтом. Боеприпасы партизанам в Югославию доставлялись через Румынию, которая также вынуждена была вести себя очень осторожно из-за непокорных крестьян и многочисленной Красной армии на бессарабской границе. Венгры осмелились пересечь югославскую границу и даже угрожать Белграду, однако основная часть венгерской армии продолжала оставаться на границе с Чехословакией и ожидать дальнейших событий.

Любопытная пауза в боевых действиях наступила в конце года. Отчаянные усилия Праги, Лондона и Парижа, направленные на мирное урегулирование, временно увенчались успехом. Польские оккупанты оставались на территории Германии, а итальянские – в Югославии, но на нейтральных полосах боевые действия прекратились. Соответственно предпринимались попытки остановить войну путем переговоров и уж тем более не допустить слияния двух конфликтов. В течение нескольких недель это казалось возможным. Германия и Польша оставались при двояком мнении относительно продолжения войны, поскольку польское наступление захлебнулось. Италия надеялась удержаться в Далмации и не продолжать утомительную кампанию по дальнейшему захвату балканских территорий. Казалось, дух цивилизации высвободился из цепкого дурмана и спросил: «А почему это с нами происходит?»

Британский кабинет счел сложившуюся ситуацию подходящим поводом для созыва конференции в швейцарском городе Веве и «окончательного» пересмотра условий Версальского договора. С призывом к миру выступили Альфред Дафф-Купер, Лесли Хор-Белиша, Эллен Уилкинсон и Рэндольф Черчилль. Этих британских политиков услышали по всей Европе. Их горячо поддержали Бенито Карузо и Корлисс Ламонт в Америке. Римский папа, архиепископ Кентерберийский, Церкви нонконформистов, президент Швейцарии и президент Чехословакии Эдвард Бенеш подняли протестный хор. Франция неуклонно становилась все более пацифистской после социальных конфликтов 1934–1935 годов и нашла способных представителей для мирной конференции. Нелишним будет в этой связи еще раз вспомнить об импульсах Генри Форда и президента Вудро Вильсона. Снова концепция Мирового порядка промелькнула в человеческом воображении и исчезла. На сей раз это был более полный, более явный и более единодушный хор, чем тот, что громко взывал в 1916–1917 годах. Вот только эффективность его оставалась прежней. Веве обеспечил перемирие вплоть до июня 1941 года, но это, по сути, ничего не решило, потому что военные власти, получив передышку, стали проявлять нетерпение. Взаимно разрушительная злоба возобновила боевые действия «до сбора миротворческого урожая».

Веве потерпел неудачу, потому что представитель конструктивной концепции Современного государства так и не появился. Дипломаты от национальных правительств заявляли, что стремятся к миру, но взялись за дело с устаревшими представлениями о суверенитете. Ничем, кроме возобновления военного конфликта, это закончиться не могло. Фантазия о «балансе сил» приближалась к идее мира, но такое равновесие было обречено сильно колебаться из года в год, изо дня в день. Теперь одни хотели мира, а другие войны до победного конца. «Немцев разбили в недостаточной степени» – эта фраза показалась чрезвычайно заманчивой для торговцев оружием и журналистов во Франции и Скандинавии. «У итальянцев полно дел в Югославии» – из той же оперы.

Британцы и американцы, которые рассчитывали остаться вне конфликта до самого конца, пережили волнующее оживление экспорта и обнаружили, что их счета в адрес воюющих сторон растут весьма обнадеживающе. Все громче раздавался сладостный рев станков. Акции горнодобывающих и химических компаний взлетели до небес, а металлургическая промышленность, подобно беззубому старому тигру, поднялась на единственную доступную добычу, – людоедство. Паршивый хищник давно перестал мечтать о новых пассажирских судах, мостах, железных дорогах или о домах со стальным каркасом, но он все еще мог производить оружие и убивать. Он не мог заглядывать достаточно далеко вперед и предусмотреть, что таким путем на человеческих костях совсем не останется мяса. Только Чехословакия и Австрия действительно страстно желали прочного мира, потому что их со всех сторон окружали две воюющие системы. Человеческая воля к миру по-прежнему оставалась крайне запутанной и неэффективной.

Боевые действия возобновились почти одновременно на польской Украине, где крестьяне восстали против советской администрации, и на германских землях, занятых польскими оккупантами. Во время перемирия немцы не теряли времени даром. Они начали выпуск более быстрых самолетов и улучшили пулеметы. Несколько недель между поляками и немцами шли такие интенсивные воздушные бои, каких еще не видывала человеческая цивилизация.

Постепенно немцы смогли перехватить господство в воздухе. Это позволило им пустить в ход авиационные бомбы с газом. Воздушным ударам подверглись Лодзь и Варшава. Население из этих городов было эвакуировано. Немцы прорвали польскую оборону и восстановили связь с Силезией.

А потом конфликт расширился!

При поддержке России Литва захватила Вильно. Австрия объединила борьбу Севера и Юга, вступив в обе войны в качестве союзника Германии и Италии. Германия объявила о своем окончательном союзе с Австрией. С этого момента остальные европейские государства с поразительным безрассудством принялись бросаться в котел войны. Венгрия привлекла на свою сторону румынские подразделения и без объявления войны напала на Чехословакию, объяснив свои действия необходимостью «восстановить законные границы». Вслед за этим Россия объявила о невозможности сохранения взаимопонимания с Францией, и Красная армия двинулась на Лемберг. Македония превратилась в бурлящую кашу сражений, деревня против деревни; Болгария вошла в «Южнославянский» альянс и напала на Албанию, а Греция захватила итальянский Родос.

Таким образом, Франция увидела, что ее древняя политика «безопасности», направленная на установление баланса сил между союзническими и антагонистическими державами, подошла к своему логическому завершению. Французский народ мог бы чувствовать себя неуязвимым за чрезвычайно укрепленными границами, а бизнесмены с превеликим удовольствием делили бы барыши от продажи боеприпасов с англичанами и американцами, но договорные обязательства оказались слишком крепкими.

После последней неоднозначной попытки Лондона, Вашингтона и Женевы предотвратить катастрофу Франция в 1943 году объявила войну Центрально-Европейскому альянсу.

На первый взгляд, новая война в Европе напоминала Мировую войну 1914–1918 годов. Казалось, это попытка то ли отменить, то ли подтвердить условия Версальского договора. Создавалось превратное впечатление, будто это – осада Центральной Европы. Но теперь Италия находилась в тесном союзе с немецкоязычными державами; Бельгия в состоянии крайнего промышленного бедствия оставалась вне войны; стояла в сторонке и Британия. Франции пришлось помогать – а не получать помощь – расположенным на берегах Черного моря и на Балканах государствам, которые набережная Орсе объединила в антигерманский союз. Россия являлась весьма сомнительным союзником Центральных держав; она не действовала с ними заодно, предпочитая просто удерживать за собой Восточную Польшу и Бессарабию. На этом Красная армия и остановилась. Русское воображение утратило былой энтузиазм, связанный с мировой революцией. Марксизм настолько русифицировался, что теперь боялся принять слишком много западных приверженцев. Кремль остался доволен консолидацией родственных славянских Советов и почивал на лаврах. Япония, Китай и Америка держались в стороне от общей суеты, сосредоточившись на собственных социальных трудностях.

Невнимательный исследователь увидит в этих событиях только перестановку знакомых фигур в политике того или иного суверенного государства. На самом же деле силы военного и политического антагонизма представляли собой нечто совершенно иное. Несмотря на внутренний социальный распад, Франция оставалась капиталистическим сообществом, которое функционировало по образцу XIX века, с демократическим парламентаризмом и безответственным финансово-промышленным аппаратом. Молодых французов воспитывали в духе сентиментального патриотизма, но их не удавалось эффективно организовать с ментальной точки зрения. Союзниками Франции являлись крестьянские государства со старомодной королевской или парламентской формой правления, а все Центральные державы придерживались фашистского подхода. Им удалось более тесно сплотиться. В них господствовала организация молодого духа, претендовавшего на звание элиты.

За исключением того фундаментально важного факта, что фашисты являлись ярыми националистами, контроль со стороны самозваной и самодисциплинированной элиты в какой-то степени представлял собой шаг в сторону организации нашего Современного государства. Фашисты в разных странах отличались друг от друга, но всем им было суждено разрушить свои государства и исчезнуть по причине извращенного менталитета. Молодые люди оказались неспособны выйти за пределы националистических традиций и объединиться. Между ними и нашей современной системой образования и управления не существует прямой преемственности, но следует отметить, что ничего подобного не наблюдалось в период между 1914 и 1918 годами. Что же касается Российской коммунистической партии, то она частично продвигала демократические институты. Среди всеобщего хаоса организованная «преданность молодежи», на которой зиждется наше Современное государство, формировалась в условиях, которые ковал Центрально-Европейский альянс. Идея дисциплинированного личного участия в управлении людьми внедрялась в менталитет нового поколения.

Пока не появилось что-то более убедительное, новая мысль должна была выкристаллизоваться в катастрофическом воплощении и пройти сквозь такие странные ядра, как театральный Муссолини и истеричный Гитлер. Она должна была стать патриотической, потому что никакой другой приемлемой формы государство себе не представляло. Первые кристаллизации разрушились и растворились в военных бедствиях, но идея объединенного сотрудничества уцелела, и теперь она направлялась к достижению более высоких целей. Молодежь перестала быть безответственной во всех фашистских странах.

Новая война отличалась от предыдущих. Это было ясно всем, но Центральные державы видели в ней не очередную схватку между демократически настроенными массами, а идейное противостояние. К тому же иным стало качество боевых действий. В первом всплеске конфликта существовал некий «фронт» между Польшей и Германией, но после 1943 года само понятие фронта сильно размылось.

С помощью «перманентной смерти» поляки попытались прочертить своего рода линию через Восточный Бранденбург и отступить в Позен. Затея очень быстро потерпела полный крах. Были отравлены три небольших района, не имевших большого стратегического значения. После 1943 года война в основном велась в воздухе, все чаще применялся газ. В Средиземном море Франция ожесточенно сражалась за сохранность коммуникаций с Северной Африкой. При этом атлантические транспортные потоки во французскую метрополию пострадали незначительно.

Не случилось ни воздушного Трафальгара, ни воздушного Экномуса. Война в трех измерениях не позволяет в достаточной степени привлекать к решающей битве сухопутные подразделения. Соответственно ни та, ни другая сторона не могла полностью перехватить господство в воздухе. Это была война набегов и карательных рейдов. Никаких генеральных сражений! Крупное немецкое наступление на Позен поляки остановили газом, а французское вторжение в Италию не продвинулось дальше Турина.

Единственно возможным путем к победе стало полное истощение противника, материальное и моральное. Измученное население в очередной раз призвали стойко держаться до самого конца.

«Победит тот, кто продержится на полчаса дольше другого!» – этот лозунг перевели на все европейские языки.

По мере того, как невозможность какого-либо военного решения становилась все более очевидной, усиливались атаки на социальный порядок. Поджигались леса и посевы, затоплялись низменные районы, разрушались насыпи, прекращалось водоснабжение. Авиаторы для бомбежки выискивали толпу. Они стали похожими на охотников, которые выманивают хорьков из нор.

Несмотря на целое десятилетие финансовых неурядиц и промышленной депрессии, в Европе еще оставалось немало искусно замаскированных и надежно защищенных от воздушных атак военных заводов. Более того, все главные воюющие стороны активно импортировали оружие и боеприпасы, выжимая из собственного населения последние соки с помощью налогов и всяческих сборов. Товары пересекали границу по ночам, грузы доставлялись в неосвещенные гавани. Каждый трудоспособный взрослый, незадействованный в боевых действиях, либо строил бомбоубежища, либо восстанавливал здания после бомбежек. Кстати, делалось это тоже преимущественно по ночам. Уклонистов карали лишением продовольственных пайков. Сохранилось мрачное художественное полотно Эглона Калле под названием «Наконец-то безопасность». Читатель, вероятно, видел одну из многочисленных репродукций. Изможденные и оборванные французы в кандалах роют тоннель под ударами кнута. На переднем плане упавшему в обморок вкалывают стимулятор; другой умирает, лежа в грязи, но к нему никто не подходит.

По сравнению с обильной литературой о личном опыте во время Мировой войны, по крайней мере, в том, что касалось Западного фронта, существует удивительно мало записей о боевых или небоевых событиях во время сражений сороковых годов. Итоги больших воздушных налетов выглядели совершенно ужасно. Это не шло ни в какое сравнение с итогами бомбежек в Мировую войну. Вой сирен, пронзительные свистки велосипедистов-разведчиков, толпы обезумевших людей, потерявших гордость и достоинство, мечутся в поисках убежища и помощи. Большинство либо погибали, либо получали тяжелейшие ранения.

Мы уже давали общее представление о характере тех мучительных смертей. В большинстве случаев убежища и противогазы оказывались неэффективными. Для предотвращения «преждевременной» паники и «поддержания морального духа народа» часто использовались бутафорские убежища и такие же бутафорские щиты, которые якобы уберегали от осколков. О крупных налетах газеты умалчивали. Даже в Америке публикация подобных сведений рассматривалась как «пацифистская пропаганда, направленная против вербовки добровольцев на европейский фронт».

Сохранилось письмо из Берлина после воздушного налета без даты и подписи. По мнению большинства компетентных критиков, оно написано романистом Синклером Льюисом (1885–1990).

Процитируем отрывок:

Мы спустились по Унтер-ден-Линден и пошли по Зигес-аллее. Всюду лежали тела мужчин, женщин и детей. Не равномерно, а странными группками, как будто последним усилием перед смертью было обратиться друг к другу за помощью. Стремление к кому-то приблизиться характерно для газовой атаки определенного типа. В головах происходила какая-то трансформация. Все принимали практически одинаковые позы, лежа на земле, и всех рвало кровью. Вонь стояла страшная, хотя с момента смерти не успевало пройти и суток. Тела разлагались с необычайной скоростью.

Вот так погибали горожане всего полтора века назад!

В последующие десятилетия у творцов просто отсутствовал стимул писать. Резко снизилась доля грамотных людей по сравнению с тем, сколько их было в западных армиях во время Великой войны. Стало куда больше дезертирства, апатии, пьянства, изнасилований, грабежей и немотивированной жестокости. Люди о таких вещах предпочитали молчать, а не оставлять записей. Весь мир стал куда более черствым, чем еще тридцать лет назад. Усиливаясь, страдания приводили к толстокожести. В 1914–1915 годах многие британские и немецкие солдаты ежедневно вели дневники. Это свидетельствует о личной чувствительности и восприимчивости к событиям, что не связывалось с угрюмым фатализмом, примитивной экзальтацией или яростью. Последние три состояния стали преобладать в армейских мозгах сороковых годов.

В «Исторических документах» имеется дневник японского офицера, убитого при отступлении под Уханью. Не имея европейских материалов того же рода, процитируем этот образец и покажем, каково это – сражаться в последних войнах цивилизации. Между тем, с точки зрения информационной насыщенности, это довольно скучный документ. Данный конкретный японец оказался интеллектуалом и социалистом, твердо верившим в Лигу Наций. Его послужной список состоял из серии завуалированной критики в адрес вышестоящего командования. Во второй половине текста содержание меняется коренным образом. Автор описывал еду и воду, которые удавалось найти, а еще как ему приходилось бороться с гриппом и дизентерией. С ним рядом были какие-то люди. Пару раз он отметил, как ему удалось раздобыть для них еду. И он записывал их имена, когда тех убивали или они пропадали без вести. В тексте также присутствуют цифры, которые свидетельствуют о сокращении количества боеприпасов. Перед тем, как его убили, он сильно голодал. По мере того, как он слабел, критические замечания становились все более ясными, без осторожных намеков. Сначала японец перешел на плохой английский, а потом плюнул и писал уже все, что думает на привычном для него японском. В самом конце дневника приведено стихотворение. Процитируем отрывок из него:

Наивное поэтическое произведение осталось незаконченным. Возможно, виной тому смерть автора. Наиболее вероятно, что он и его отряд были схвачены и убиты под Кайфыном.

Во втором десятилетии ХХ века солдаты писали о том, как они уходят из надежного дома, чтобы вернуться и жить там долго и счастливо. В поздних военных мемуарах ничего подобного не встретишь. Прежде люди дышали энтузиазмом. В период последнего военного урагана повсеместно распространялось уныние и неверие в то, что доведется увидеть дом. Солдат был несчастен и знал, что впереди у него одно сплошное несчастье. В его голове присутствовало понимание, что война, если и не убьет, так тем или иным образом искалечит навсегда. Воспоминания летчиков, причинивших столько разрушений, удивительно пусты. Встречаются фразы «уложить парочку поляков» или «зачистить место». Складывается впечатление, что летчики не имели представления о том воздействии, какое бомбы оказывают на живую плоть внизу. Кое-кто из них дожил до 1965 года и поступил на службу в Воздушный Морской Контроль. Эти люди достаточно подробно описали свой более поздний опыт, но никто не оставил полезных документов для истории военного времени. Историк обращается к датам и картам, подводит итоги скудному конгломерату надежд, страхов и страданий миллионов людей и сомневается: жалеть ли ему или быть благодарным, что большая часть этого беспорядка исчезла навсегда.

После 1945 года признаки истощения значительно усилились. Людскими душами овладело такое отчаяние, что даже начал улетучиваться инстинкт самосохранения. Бомбы падали вокруг, но люди уже не бросались в панике к убежищам, просто лежали на кроватях у себя в лачугах. Пугал только газ, да и тот гораздо меньше, чем прежде. Вспышки гриппа после 1942 года повторялись снова и снова, а в 1945 году пришла холера. Это были предвестники великой «микробной атаки». Казалось, что микроскопические организмы прощупывают оборонительные порядки человечества.

Британия и нейтральные страны Северной Европы страдали почти так же остро, как если бы они находились в состоянии войны, несмотря на то, что их не касались воздушные бомбардировки. Лондон и Стокгольм поставляли Европе боеприпасы в долг под проценты, тем самым превращаясь в могучих кредиторов. Такое положение дел привело к кратковременному экономическому подъему в британской метрополии. Когда-то Великобритания была пионером свободной торговли и космополитической мысли. Теперь же английский экспорт сократился до минимума. Бывший мировой кредитор не мог взыскать причитающиеся долги и соответственно оплатить поставки продовольствия в голодающую Европу, чье чрезмерное население еще недостаточно сократилось. Под воздействием безжалостно неэффективного спасения прежние санитарные условия трансформировались в непролазную грязь. Неприятный климат все это многократно усугублял. Первая эпидемия холеры застала Англию в муках голода и гражданских беспорядков. Правда, высокомеханизированная армия жестко и результативно их подавляла. К тому же сказывались сильные народные традиции, связанные с уважением к субординации и общественной стабильности. Никогда, со времен Черной смерти XV века, Британские острова не сталкивались со столь убийственной эпидемией. Все пребывали в убеждении, что чума навсегда ушла из нашего мира. Между тем холера явилась только началом периода повсеместного инфекционного разгула.

Медленно, но верно по Европе распространялся мятежный дух. Растущее отчаянное неповиновение, которое в 1918 году фактически и завершило Мировую войну, проявилось в новых формах. Но если раньше война была, в первую очередь, уделом пехоты, то и соответственно массовые мятежи смогли нанести непоправимый ущерб французским наступательным действиям после 1917 года, вывести из войны Россию и привести Германию к окончательному краху. Теперь же бунт не приводил к настолько разрушительному эффекту. Не осталось слишком больших людских скоплений, подчиненных невыносимой дисциплине и способных широко реализовать «подрывные» предложения. Власть перешла к специальным силам – авиаторам и военным техникам. С помощью несмертоносных бомб и легких газов они могли «справляться с ситуацией» и разгонять массовые митинги, а также «умиротворять» повстанческие районы, используя методы, немыслимые для революционеров на уличных баррикадах конца XVIII века.

Свою эффективность утратили даже забастовки на заводах по производству боеприпасов, потому что автоматизация вытеснила большое количество низкоквалифицированных рабочих. По той же причине загнулась основанная на классовой борьбе пропаганда коммунизма. Ее еще поддерживали девять десятых европейских рабочих и крестьян, но она уже не могла преодолевать естественные препятствия и захватывать контроль над общественной жизнью. Русскую социальную революцию было уже не повторить, потому что условия изменились самым кардинальным образом. Успех большевиков стал возможен благодаря технической отсталости России и отсутствию образованного слоя. Непокорность простых людей в Центральной и Западной Европе могла вызвать и вызывала огромное пассивное сопротивление и местные революционные движения, но им противостояла целая система авиаторов, техников и научных работников, которые узнали от Красной России, какого планирования следует ожидать от пролетариата и руководящих партийных работников. Ученые и техники нового типа могли думать о своих правительствах все что угодно. Важнее другое – эти люди начинали в принципе по-иному мыслить. И они уже не принимали идею демократического коммунизма.

Не без помощи организаторов из России протесты против продолжения войны временно приняли форму прокоммунистических восстаний. В 1947 году в Марселе, Сент-Этьене, Париже, Барселоне, Милане, Неаполе, Гамбурге, Лодзи и Глазго в войсках произошли вооруженные мятежи, достаточно грозные, чтобы поддерживать Советы от недели до нескольких месяцев. Хорошо организованные Советы Гамбурга и Глазго продержались дольше остальных и пали только после значительного кровопролития. Во многих местах разворачивались инциденты такого же характера, но более мелкого масштаба. Формальное приостановление войны стало следствием страха правительств перед всеобщим восстанием. Материальная организация системы разрушалась, а поведение технического персонала становилось все более непредсказуемым. Угрожающий лик классово мстительного пролетария неумолимо приближался к биржевому маклеру, банкиру и традиционному правителю.

Потребовалось еще три года, чтобы закончить последнюю войну. Лондонская конференция 1947 года сделала все возможное для выработки стабильного урегулирования в Европе в соответствии с Версальским договором, но политики и дипломаты все еще были неспособны проявить необходимые откровенность и великодушие. Сохранить лицо для этих существ было важнее сохранения тысяч человеческих жизней. В 1948 году эти безумцы позволили бессмысленной бойне возобновиться.

Весной 1949 года в Праге президент Бенеш добился того, что казалось невозможным: положил войне долгожданный конец. Вместо утомительных переговоров и выработки некоего промежуточного решения он просто предложил «приостановить военные действия без всяких предварительных условий». Каждая держава оставалась на занятых позициях и отказывалась от дальнейшего ведения боевых действий до созыва неуказанной Конференции, которую планировалось созвать позднее. Грипп, холера и желтая лихорадка, прогрессирующее ослабление экономической жизни и новые изменения в отношениях между людьми помешали созыву этой Конференции. Временная приостановка Бенеша превратилась в постоянную приостановку. Формально она продолжается и по сей день.