Вопрос первостепенной важности в истории человечества заключается в следующем: почему уроки Великой войны и последовавших за ней экономических и социальных потрясений, уроки, которые сегодня кажутся нам совершенно очевидными, насколько это возможно, почему же эти уроки не отразились должным образом в умах великих мыслителей того времени? Сегодня складывается впечатление, что британская, французская, американская, русская, итальянская и немецкая мысль оказались во власти предрассудков и несусветной глупости. Почему начинание Вильсона на пути к объединению мира не было продолжено? Почему после 1932 года не хватало сил на реконструкцию Лиги Наций, когда весь мир взывал хоть к какой-нибудь центральной власти для объединения денег и экономической жизни? Почему Эпоха разочарования длилась так долго? Мы уже отмечали некоторые из основополагающих причин: корыстную прессу, обширные антисоциальные частные интересы, тяжелый вес традиций, догматическое мышление школьных учителей, социальное разложение на фоне экономической деморализации. Но даже эти пагубные влияния, взятые все вместе, не кажутся достаточными для всеобщей интеллектуальной слепоты по отношению к очевидным признакам бедственного положения.
За всеми этими условиями, постоянно приводящими к неудачам, стояло что-то еще. В силах восстановления скрывалась внутренняя слабость, проявлялся фундаментальный недостаток. Мир не мог выбраться из-под груза накопившихся трудностей, потому что отсутствовало представление о том, куда двигаться. Какие-то идеи витали вокруг, но они фактически исключали друг друга. Каким бы хорошим ни был пловец, рано или поздно он утонет, если в конце концов не доберется до твердой земли. Дефицит не являлся ни моральным, ни материальным. «Чего-то» не хватало в головах! Имелись воля к спасению и материал для этого, но не существовало никакого плана. Мир окутала бесцельность. Ему еще только предстояло что-то расслышать, кто-то должен был ему что-то растолковать.
Для того, чтобы разобраться в вопросе, рассмотрим ментальную и эмоциональную фазы типичного культурного сообщества, имевшего центральное значение в то время, – немецкого. Истории, похожие по сути, хотя и сильно отличающиеся в деталях, можно рассказать о французских, англосаксонских, русских или испано-говорящих сообществах. Все они обладали одной общей чертой. Желали спастись поодиночке. Пытались сделать по отдельности, да еще и в условиях жесткой конкуренции, то, что можно было сделать только с величайшим трудом в унисон. Это означало для каждого из них парализующее влияние военной угрозы, чрезвычайную экономическую нестабильность, неспособность справиться с болезненными финансовыми условиями и, как следствие, состояние психического «беспокойства», которое делало каждый шаг неточным и несвоевременным.
Только когда мы осознаем истощение той агрессивной энергии, которая практически европеизировала весь мир перед Мировой войной, мы сможем понять столь странную продолжительность Эпохи разочарования. Необходимо подчеркнуть некоторые факты, имеющие фундаментальное значение для сохранения здоровья нашего мирового сообщества. Европа не могла привести мир к единству, потому что сама была глубоко разобщена. Мировая война явилась всего лишь следствием накопившейся напряженности, которая скрывалась под поверхностью на протяжении всего Первого периода мирового процветания. К 1920 году европейские народы составляли четверть от всего человечества. Именно они играли центральную цивилизационную роль на протяжении двух столетий. Но теперь именно им предстояло в первую очередь излечиться от тяжелого психического заболевания, которое, казалось, вдруг резко обострилось. Имя этой болезни – ненависть.
В Тридцатые международная напряженность в Европе нарастала ежегодно. Тем не менее, настоящая война разразилась только в 1940 году. Целых десять лет вся Европа была «заминирована», но само осознание этого факта не только не сдерживало дрейф в сторону войны, но и, наоборот, ускоряло ее наступление. Это гениальное изобретение президента Вильсона, Польский коридор, «выход Польши к морю», был той самой миной, которая взорвалась первой. Последовавшая за этим серия детонаций разнесла в клочья скрипучую и неповоротливую Лигу Наций, да и по большому счету все остатки уродливого Версальского договора, не поддающиеся нормальной человеческой адаптации.
Немцы в некотором роде обобщили мировую ситуацию. Историю Европы с 1900 по 1950 год можно рассказать, хорошенько изучив немецкий мозг, его страдания и реакции на происходящее вокруг. Это был мозг выдающейся энергии и жестокости, вызывающий у соседей восхищение, зависть и страх. Этот мозг достиг в области материального обеспечения блестящих успехов, реорганизовал промышленность так, как не смог никто другой. Еврейский разум, запутавшись в его сетях, возместил ему математическую и психологическую неумелость. Англосаксонскому мозгу немецкий уступал прежде всего ясностью политической мысли. Да и французскому тоже. У немецкого мозга не было итальянской смелости, испанской и русской поэтической мощи. Все эти признаки в своей недостаточности были довольно очевидны. Упрямая связь с глупым и высокомерным монархизмом и запутанным клубком нелепых расовых претензий стояла на пути сотрудничества с любой другой культурной системой. Немцы не смогли достойно ассимилировать вовлеченных в политическую сеть подданных не-германского происхождения. Берлин усилил французский оборонительный национализм. Бестактный вызов на море вызвал раздражение у англичан. Даже в Америке проявилось сначала настороженное неодобрение, а затем и откровенная враждебность. Германии так и не довелось по-настоящему победить Россию, но на ее огромных дореволюционных просторах мало чем можно было поживиться (до советского режима в России действительно не было настоящего национального самосознания; только Достоевский и царь). Напористая нелюбезность являлась главным фактором изоляции Германии и причиной ее поражения в Мировой войне.
Однако после поражения уязвленная немецкая ментальность, хотя бы из прирожденной твердости и силы, превратилась в центральную проблему европейской системы. Война и бедствия не могли изменить того факта, что костяк Европы, наиболее квалифицированный, трудолюбивый, обучаемый и образованный блок ее населения, говорил и думал по-немецки. Каждый разумный государственный деятель обязан был думать над тем, что станется с таким могучим потенциалом. Если бы Германия все сделала правильно, все и пошло бы правильно. В реальности же она запуталась между гордостью и манией величия, а достаточно разумного политика на этом пути так и не нашлось. Эта страна была безмерно разочарована, она сбросила свое блестящее империалистическое руководство и смирилась с военным поражением. Она даже прошла через фазу смирения. И более того, поначалу это не вызывало заметной ненавистнической тенденции. Несмотря на большие трудности, новая республика проявила творческое мужество, умеренность, зарождающееся чувство значимости мировой политики.
Творческие и дальновидные умы обратили свои надежды именно на Германию.
«Теперь посмотрим, что может сделать Германия, – сказали они. – Будьте терпеливы с Германией».
Весь мир ругал Францию за ее застарелое недоверие. При наличии мужества и великодушия за рубежом и полноценных лидеров у себя дома великая масса тевтонских мозгов могла бы взяться за создание Современного государства и начать сотрудничать с остальной частью разочарованного, но возрождающегося мира. Это могло бы даже привести к работе по восстановлению, и 1918 год мог бы стать годом начала обновления мира.
Не сбылось. Миру предстояло собрать урожай раздробленности шестидесяти трагических лет. Достойный лидер в Германии так и не появился. Штреземан слишком медленно учился и слишком рано умер. Бреннинг поддался умственной деградации Гинденбурга. Немцам продолжало казаться, что по ту сторону границ – только мстительный враг, беспрестанно думающий о войне. Немцы искали друзей, но видели лишь враждебно настроенных иностранных дипломатов. Мы уже рассказывали, как «возмущенные святые» Версальской конференции возложили роль единственного грешника на поверженную Германию, которая должна была навсегда ослабеть и смириться со своим унижением. Ожидалось, что немецкие дети будут начинать каяться перед остальным миром еще в материнской утробе. Им предстояло делать первый вдох под укоризненными взглядами победителей, не способных и не желающих прощать.
Срыв всех позитивных инициатив Германии и сдерживание ее сетями подозрений – это очень длинная и чрезвычайно запутанная история. Проигравшие в Мировой войне стали такими же неистовыми и жестокими, как выброшенные на сушу морские животные в своих отчаянных и безнадежных попытках не задохнуться. Попробуем поставить себя на их место. Казалось, что абсолютно все ведет к удушению Европы. Молодым и энергичным в побежденных странах не дозволялось принимать участие в восстановлении разрушенного пространства. Это был зарезервированный бонус для нового поколения завоевателей. А поверженные должны были жить в постоянной атмосфере наказания, трудиться, облагаться высокими налогами и чувствовать свою правовую незащищенность до конца своих дней. Если бы немцы смогли вернуть себе процветание или достигли бы великих свершений, победители восприняли бы это как личное оскорбление.
Естественно, жизнь, описанная таким образом, была очень горькой и легко скатывалась к пороку, апатии и слепому бунту. В серии «Исторические документы» присутствует замечательный роман («Фабиан» Эриха Кестнера), в котором очень ярко представлен индивидуальный аспект этой фазы немецкой жизни. Еще одно художественное произведение, столь же яркое – это «Маленький человек, что же дальше?» Ганса Фаллады (1932).
Душевные метания и скованный взгляд на жизнь, следует признать, отнюдь не являлись исключительной прерогативой немецкоязычных народов. Умный и амбициозный молодой индиец, египтянин или негр, да что там говорить, любой представитель подчиненного и униженного народа – в те времена это практически две трети мировой молодежи – испытывал предопределенную неполноценность и бесполезность собственного существования. Но у немца была своя особенность. Он помнил о том, что совсем недавно стоял вровень с хозяевами мира. Он еще не успел привыкнуть к собственной неполноценности и традициям подчиненного приспособленчества.
К сожалению, не нашлось ни учителей, ни лидеров, которые указали бы немцу на его законное право принять участие в замене существующего беспорядка Современным мировым государством. Память о режиме Гогенцоллернов и ужасы войны мешали прийти к космополитизму англичанам и американцам. Новый германский республиканизм оказался поверхностным и половинчатым. В школах и университетах учителя и лидеры старого милитаристского режима источали ауру реваншистской злобы. Пресса и агитационные организации стояли в сторонке от революции и проявили себя слишком нетерпеливыми и неумелыми в вопросах восстановления довоенной свирепости. Тщетность стала своего рода символом новой Германии.
«Так жить – это не по-немецки! – заявляли те, кто не желал мириться со сложившимися обстоятельствами. – Нужно вернуться к старому империализму! Мы обязаны повторить это снова!»
Женский дух нового поколения, как матерей, так и возлюбленных, по большей части наполнился страстным негодованием.
Проницательный британский историк Льюис Намьер указывал, что побежденная в войне страна возвращается к насильственному патриотизму через 12–15 лет. Намьер предположил, что это как раз то время, за которое вырастают дети, испытавшие горечь поражения и ненависть к победившему врагу. Эти дети стали самым энергичным слоем населения к 1933 году.
Именно на этом этапе европейской истории и произошел подъем гитлеризма. Адольф Гитлер – основополагающий продукт немецкого труда, одна из самых невероятных фигур в истории. Он, должно быть, поразил даже учителей и писателей, которые вызывали его к жизни в своих работах. У нас имеется возможность изучить его личное дело с разных точек зрения в томе № 30112 «Исторической портретной галереи». И что же мы там увидим? Совершенно заурядный человек, лишенный какого бы то ни было достоинства и благородства. Мы можем слышать его голос, слышать, как он убеждает, увещевает и пытается рассуждать, на магнитофонных записях. Голос хриплый, напряженный, яростный, но сама речь бессвязная. Это голос вульгарного, ограниченного, неграмотного человека, который доводит себя до бешенства, кричит, угрожает, размахивает кулаками и ломает мебель от растерянности и отчаяния. В этом своем качестве он был совершенно прост и в какой-то степени даже честен. Пожалуй, секрет его карьеры в том и заключался. Он дал выход немецкому перенапряжению, стал голосом Германии, теряющей над собой контроль.
Гитлер обличал иностранцев, евреев, космополитов, коммунистов, республиканцев, крупных собственников и финансистов с хриплой беспристрастностью, и ничто не доставляло большей радости растерянным и несчастным людям, чем обвинения в адрес других. В бедах обездоленных нет их вины. Их предали. На вопрос Ганса Фаллады: «Маленький человек, что же дальше?» фюрер отвечал: «Уничтожать евреев, гнать иностранцев, вооружаться, быть немцем, немцем в полной степени, расти и размножаться».
Следует помнить, что Гитлер никогда не набирал среди немцев большинства голосов. Но люди позволили ему захватить власть и разрушить республику, задушить общественные дискуссии и уничтожить свободы. У немцев не оказалось сил ему сопротивляться. В измученных, изголодавшихся мозгах не осталось представления о более достойной роли, чем та, которую отводил им кричащий национализм и яростная кампания против коммунистов и воображаемых коммунистических заговоров, против евреев, спекулянтов и либералов. Измена дряхлого Гинденбурга, который доверил нацистам республику, неоценимо способствовала успеху политического авантюриста.
Захватив Германию, Гитлер принялся разворачивать ее по примеру Муссолини. Однако интеллектуально фюрер ощутимо уступал странноватому дуче. Нацистский лидер перенял все самое худшее от фашистского режима, но так и не поднялся до реальных созидательных усилий и компетентного усердия своего идеологического прототипа. Принятие свастики, бегущего креста, в качестве эмблемы нацизма наглядно демонстрирует общее невежество и слабоумие Гитлера. Этот нелепый знак имеет очень древнее происхождение. Сопровождаемая коричневым и черным цветом неолитическая немецкая культура использовала свастику в декоративных целях. Очень мало известно о ее реальном использовании так называемыми «нордиками» или негритянскими народами. Тем более, она никоим образом не выражает «арийскую» культуру. Старые писатели заявляли, что это «символ» солнца, но, похоже, это не означало ничего, кроме разве что только бодрого духа. Свастика заняла место идеи в бестолковых головах нацистов, и они относились к ней с большой торжественностью, носили ее на знаменах и одежде, накладывали на воззвания и вообще совали везде где только можно. Гораздо позднее свастику стали называть «торговой маркой идиота». Безусловно, она имела фатальную привлекательность для многих второсортных людей с богатым воображением.
Германию оглушил ор неугомонных молодых мерзавцев в коричневых рубашках со свастикой на рукавах. В то время, когда настойчивый и верный ум должен был обрести первостепенное значение в борьбе человечества с мировой проблемой, Германия выбыла из общечеловеческого интеллектуального содружества. Ее настоящий ум ушел в изгнание: в Америку, Англию или Швейцарию. Германия упустила свой шанс поучаствовать в объединении человечества в ХХ веке. Точно так же ею была упущена доля в европеизации мира в веках восемнадцатом и девятнадцатом. Дома национал-социализм стремился строить, разрушая; восстанавливать свой прежний научный престиж и промышленную эффективность, прибегая к хвастовству, увещеваниям, нетерпимости, возмущению и принуждению. Это была жалкая и трагическая фаза слабоумия великой нации. Немецкий народ в то время был очень шумным и очень несчастным. Фракционные столкновения и уличные столкновения, демонстрации и контрдемонстрации, тирания чиновников, занимавшихся вымогательством, и отвратительная организация бытовой сферы – все это противоречило врожденной упорядоченности тевтонских народов. Тайные пороки и вороватая нечестность накапливали ощущение безнадежности и неотвратимо приближали трагический исход. С 1932 по 1936 год погибли или были серьезно ранены в уличных беспорядках, а также пострадали по политическим мотивам более тридцати тысяч человек.