Нравственные перетасовки в умах всегда привлекали внимание социального философа. Простой человек терял веру в дружественного Бога, веру в социальную справедливость, в свои образовательные и социальные услуги. Будучи безработным, он страдал от неудовлетворенных аппетитов. Освященная веками, связанная с работой и семейными ценностями жизнь стала недостижимой потребностью для растущего бесправного большинства.
То, что сегодня мы называем социальным зарождением, терпело неудачу. В семьях и рабочих сообществах не происходило объединения. Люди теряли терпение. Социальная уверенность и дисциплина преобладали на протяжении всего XIX века. В ХХ веке они быстро растеряли свои позиции. Социальная безопасность стремительно покатилась вниз.
В истории человечества бесчисленное количество раз происходили эпизоды неуверенности, запутанной мотивации и свертывания побуждений. Все это зачастую приводило к массовым миграциям населения. На протяжении веков периоды спокойной уверенности являлись скорее исключением, нежели правилом. Но в прошлом люди принимались плевать на законы из-за истощения продовольственных запасов, эпидемий или чьего-либо жестокого вторжения, которое разрушало социальную структуру. Новый распад отличался принципиально иным характером. Это обуславливалось в первую очередь увеличением, а не уменьшением материальных и энергетических затрат в социальной системе. Процесс расширения пошел как-то не так из-за несоответствия традиционного права и деятельности правительства.
Разрушительные силы стали заметными и ощутимыми уже в XVIII веке. Их выявили социальные и политические потрясения, последовавшие за Французской революцией. Но господствующее положение они заняли только после Мировой войны.
В XVII веке, когда население оставалось немногочисленным и почти никто не перемещался на дальние расстояния, за порядком можно было следить с помощью деревенского констебля, судить злоумышленника местным судьей и присяжными, которые досконально его знали и понимали его позицию и мотивы. Соответственно все лежало на поверхности. Экономический рост XVIII века увеличил размеры городов и движение по недавно проложенным дорогам. А вот соразмерного увеличения сил порядка за этим не последовало. Новые условия породили разбойника с большой дороги. Местный констебль и местный судья перестали справляться с возросшими требованиями. Неудивительно, что преступность стремительно поползла вверх.
После эксцессов первой Французской революции жестокое наказание применялось с некоторой робостью. В каждой европейской столице творить суд пыталась толпа, но правительственная машина вскоре приспособилась к новым условиям. Более или менее модернизированные полицейские силы появились по всему миру и положили начало новому этапу обеспечения порядка и безопасности, этапу, который достиг своего апогея накануне Великой войны. На какое-то время мир, во всяком случае, многие его места стали почти так же безопасны, как сегодня. Безоружный человек мог относительно безопасно перемещаться по большей части Европы, Индии, Китая и Америки. Случаи ограбления или прямого насилия стали редкими. Полицейские в англоязычных и европейских странах не носили никакого оружия, кроме дубинки.
Мировая война разрушила многие запреты на насилие и кровопролитие, выпестованные годами прогрессивного XIX века. Все больше интеллигентных и деятельных, но безработных мужчин в новом мире автомобилей, телефонов, витрин магазинов, загородных домов без решеток и доверчивых социальных привычек оказались перед лицом незаконных возможностей, куда более привлекательных, чем любая законная манера поведения. После мирового спада безумие государственной экономики стало вести себя, как болезнь, на протяжении всего ХХ века. Оно препятствовало любому расширению и модернизации существующих образовательных, юридических и полицейских структур. Престиж суда и полиции неуклонно падал по мере роста всеобщего стресса и недоумения.
Наступала стадия беззакония. По сути, преступник освобождался от эффективной системы местного самоуправления и слежения за общественным порядком. Криминал проникся силой этого освобождения. Он окреп и принялся двигаться вперед широкими шагами, а закон, запутавшись в традиционных одеяниях, за ним не поспевал.
Криминальные сводки производят странное впечатление. Ужасные события кажутся сегодня каким-то гротеском или живописным абсурдом. Они подобны средневековым пыткам, праздникам каннибалов, военным зверствам или человеческим жертвоприношениям. Мы изумляемся и не верим: этого НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Нам никак не прочувствовать, что человеческие плоть и кровь изнывали от страданий всего какие-то полтора века назад.
Преступники из более благополучных стран европейской системы в Первую Эпоху Всеобщего процветания перед Мировой войной, как и в тех немногих случаях нетерпимого поведения, с которыми общество иногда имеет дело сегодня, составляли ненормальное, постоянно снижающееся по численности меньшинство умственно отсталых низших типов. Большинство преступлений были грубыми и происходили на фоне эмоционального перевозбуждения. В бизнесе присутствовали и воровство, и устойчивая доля мошенничества, но в объемах, не способных серьезно нарушить общественный порядок. Все изменилось, когда рухнул моральный дух прежнего порядка. Умные и предприимчивые оказались в конфликте с обществом, потому что оно их обмануло. Патриотизм не дал им ничего, кроме нищеты и войны. И они отказались от общества, сколотив мелкие группировки.
«Подельник» всегда был под рукой. Если он «подводил», до него легко можно было добраться. Небольшие банды возникали везде, где унижение людей перехлестывало любые границы и где таланты страдали от безработицы и нужды.
В 1900 году европейское общество еще находилось под воздействием общепринятого поведенческого кодекса. В 1950 году люди сбивались в банды, группы или сообщества по интересам либо просто растворялись в толпе. Универсальные стандарты хорошего поведения попросту исчезли.
Грабеж – первое преступление в каталоге антиобщественных деяний. Каждое эффективное правительство оставляло за собой исключительное право лишать собственности, и каждое разумное правительство осуществляло это право с крайней осмотрительностью. В условиях нерегулируемой частной собственности всегда происходили кражи мелких или плохо охраняемых предметов. В Первую Эпоху Всеобщего процветания в Великобритании были достигнуты наивысшие уровни социального порядка. Воровство (отнесем к нему также мошенничество и разного рода хищения) при этом оставалось главным преступлением в списке. Другие встречались гораздо реже. Но всякий раз, когда наблюдался спад общего благосостояния, появлялись более активные методы грабежа, дополняющие кражу. Похититель хватался за чужие сумки и часы. Взломщик становился более изворотливым. Затем последовали ограбление под угрозой или с нападением. В мире всеобщей уверенности безоружные и никем не сопровождаемые люди всюду надевали дорогие украшения и носили с собой значительные денежные суммы. Но атмосфера доверия быстро охладилась. Даже в Великобритании конца XIX века наблюдались эпидемии грабежей. Преступники работали либо в одиночку, либо парами. Вошло в обиход нападать со спины и выхватывать часы или кошелек. Бывало, что жертве заклеивали рот пластырем, вымоченным в смоле. В отдельные периоды становились небезопасными целые пригородные районы Лондона и Парижа. В относительной безопасности могли себя чувствовать только жители центра города. Такие явления заметно усилились на всей Земле после Мировой войны.
У роста преступности были свои пределы. Она могла угасать сама по себе по мере того, как у окружающих ослабевало ощущение безопасности. Грабить людей становилось тяжелее. Волна грабежей – это острое, а не хроническое общественное заболевание. Люди перестали надевать на себя украшения и носить крупные суммы денег, избегали темных улиц и пустынных дорог, предпочитали гулять компаниями и вооружались. Эпидемия грабежей достигла пика и пошла на спад.
Преступно настроенные элементы вскоре осознали важность объединения и создания новых сфер противоправной деятельности. Жертва стала более бдительной, ее стало сложнее выловить одну, и теперь у нее было оружие. С той поры преступления стали тщательно планироваться. Повсеместно множащиеся преступные очаги стали укреплять дисциплину. Теперь вызов закону бросали достаточно хорошо организованные и террористически настроенные бандитские группировки. В Европе усиливающиеся тарифные войны увеличивали ставку на предприимчивость контрабандистов, а те, в свою очередь, все охотнее развивали тайные контакты и новые подзаконные правила, которые оказались весьма эффективными в борьбе против более агрессивных усилий правоохранительных органов. В Америке антиалкогольные законы создали необходимые условия для того, чтобы бандитские группировки подняли уровень политической коррупции и терроризма. Экономический спад продолжался на протяжении тридцатых и сороковых годов ХХ века, а социальное обеспечение в Америке сокращалось еще быстрее, чем в Европе. Но и там, и там набравшая мощь преступность с новыми силами обрушилась на законопослушных граждан распадающегося порядка.
Силовые задержания становились все более решительными и частыми. История повторялась с вариациями. На место разбойника с большой дороги XVII и XVIII веков пришли автомобильный бандит и железнодорожный грабитель. Поезда класса «люкс» сначала успешно задерживались вооруженными бандами в Восточной Европе и Америке, а затем и повсеместно. Группы по десять-двенадцать человек действовали согласованно, заранее прорабатывали пути отхода и заботились о способах сбыть добычу. Позднее стали подвергаться нападениям загородные дома и клубы, полные богатых гостей. У телефонов перерезали провода, и в результате жертвы оказывались не в состоянии позвать на помощь. Подвергались рейдам налетчиков рестораны, игорные клубы и другие места отдыха людей с набитыми карманами. Хранить деньги в банках тоже становилось небезопасно. До 1930-х годов городской банк представлял собой большой и открытый красивый офис с распашными дверями, низкими стойками и стеклянными перегородками. Десять лет спустя лицо банка изменилось до неузнаваемости. Вооруженные револьверами клерки под стальной защитой вели переговоры с клиентом через малюсенькие окошки, которые при необходимости можно было быстро захлопнуть пуленепробиваемой шторкой.
Изменение масштабов и качества агрессивной преступности нашло отражение в общественных манерах. Стало сложнее демонстрировать себя состоятельным человеком. Дабы не подвергать себя риску быть ограбленным, модник дважды думал, прежде чем нацепить ювелирное украшение, золотую цепочку для часов или дорогие запонки. Костюм стал более «застегнутым» и сдержанным. Карманное оружие перекочевало из Америки в Европу. Социальная показуха сошла на нет. Дома стали строить с узкими наружными окнами, на которых устанавливались железные решетки и массивные ставни. В толстые двери врезались замки, на косяки крепились засовы. Магазины стали охранять куда тщательнее, чем раньше.
Страх и потребность в защите заметно отразились на дизайне автомобилей. В середине ХХ века среднестатистическое авто походило на угрюмого и воинственно настроенного хищного зверя. И пассажиры невольно вступали с ним в зловещую гармонию. До Мировой войны зрелище разбитого транспортного средства на обочине заставляло почти любого водителя проезжающей рядом машины остановиться и предложить помощь. В новых условиях люди опасались обмана. Они отказывались останавливаться где-либо с наступлением сумерек. Даже днем спешили по своим делам, даже в тех случаях, когда видели на обочине явно пострадавших в аварии.
Новые условия привели к тому, что люди стали реже путешествовать. Статистические сводки того времени нередко выдавали противоречивые данные. Тем не менее, с достаточной долей уверенности можно сказать, что в период с 1928 по 1938 год число туристов, передвигавшихся по шоссейным и железным дорогам континентальной Европы, сократилось более чем на восемьдесят процентов. Безусловно, еще одним немаловажным фактором в таком состоянии дел являлось всеобщее обнищание. И все-таки главным оставалась неуверенность в завтрашнем дне.
Дороги становились все менее посещаемыми по мере того, как их оставляла безопасность. До нынешних времен они не дожили. Дорожные знаки и бензоколонки стали достоянием школьных музеев.
Что касается криминальной деятельности, то модернизация коснулась не только грабежей. Гораздо более печальным аспектом явилась организация террористического шантажа, направленного сначала против отдельных лиц, а затем и против целых общественных классов. Человек перестал путешествовать, чтобы не быть ограбленным, и тогда грабитель принялся преследовать его до самого дома. И снова американские изобретательность и предприимчивость преобразовали мир. Мало-помалу обычный преуспевающий гражданин обнаружил, что опутан угрозами и смутными тревогами. Ценные бумаги перестали быть надежными, а позиции – стабильными. Но теперь, помимо постоянно растущей нестабильности имущества и доходов, появлялась все более острая необходимость откупаться от дополнительных неприятностей. Преодолев весьма слабую защиту полиции, шантажист, похититель и террорист действовали все более нагло и открыто.
Особенно жестокой формой нападения на незащищенных частных лиц стали похищения маленьких детей. Это было своего рода логическим продолжением похищений с целью выкупа домашних животных. Многие сотни детей были украдены, спрятаны и возвращены за вознаграждение до того, как похищение и убийство ребенка полковника Линдберга по-настоящему всколыхнуло общественность. Однако никаких эффективных мер для предотвращения киднеппинга так и не было разработано, и вскоре эта форма преступности распространилась и по Старому Свету. Похищали уже и мужчин, и женщин, пытали или угрожали пытками, длительное время держали взаперти. Если преследование становилось слишком интенсивным, жертвы исчезали, и больше о них ничего не было слышно. Убийства множились. Люди стали объединяться в группы под такими, например, названиями, как Общество защиты граждан или Ассоциация гражданского порядка. Тот, кто хотел, чтобы оставили в покое его самого и его домочадцев, должен был отдать дань уважения банде. Иначе его ожидали самые печальные последствия. Но даже если ты расплатился с одними бандитами, у тебя не возникало гарантии, что вслед за этими не явятся другие с тем же суровым предложением, от которого невозможно отказаться.
И не только богачи столкнулись с подобного рода неприятностями. Все больше мелких служащих и торговцев оказывались перед необходимостью делиться с бандитами своими доходами. «Неприятности» – стало характерным американским словом.
«Ты же не хочешь неприятностей?» – мягко, но настойчиво спрашивал шантажист.
Новое поколение выросло в мире тайных компромиссов и закулисной капитуляции. Простой человек осторожно пробирался сквозь джунгли самых разнообразных неприятностей. Никто не осмеливался жить, не будучи членом (и покорным слугой) какого-либо Союза. Фактически это являлось возвращением к древнейшим условиям выживания. Например, такие преобладали в Китае, на Сицилии, в Южной Италии. Это был рецидив свободы и уверенности лучших дней конца XIX века посреди угасания повседневного человеческого счастья.
Людей, кстати говоря, похищали не только с целью получить выкуп. Еще их продавали и заставляли заниматься проституцией. Насилие высвобождалось в личных ссорах, множились преступления из мести. На фоне угасания уверенности и удовлетворенности никого больше не отпугивал трагический финал угнетающих событий. Люди брали закон в свои руки, они стали драться и убивать, за что их неизбежно настигал все тот же закон.
Оставшиеся богачи, финансовые авантюристы, видные политические деятели, временные «короли» преступного мира – все они окружили себя телохранителями. Громилы, предоставлявшие частные услуги состоятельным американцам, напоминали самураев японской знати. По мере развития экономического спада набор вассалов стал универсальной практикой для тех, кто мог себе это позволить. Телохранители защищали и самого человека и его дом, тем самым в некотором роде дополняя полицию.
Соответственно стал неизбежным переход от защищающего к агрессивному телохранителю. В главных преступников, во врагов общества под номером один превратились американские бутлегеры, которые и подали пример остальным. «Потасовки» вассалов с Америки вскоре перекинулись на Германию и Ирландию. Эти драки обычно представляли собой небольшие уличные стычки; иногда такое происходило во время политических митингов и шествий. После 1938 года политики перестали появляться на людях без охраны. Более того, сотрудников расставляли даже на некотором удалении от хозяина на стратегически важных точках. Сам же хозяин начал носить под пиджаком бронежилет. В наших музеях таких средств защиты на сегодняшний день скопилась не одна сотня.
Ни один мужчина, женщина или ребенок, из тех, кто «имел значение», не оставались незамеченными. После середины XIX века женщины добились больших успехов на пути к личной свободе. Примерно до 1912 года хорошенькая девочка-подросток могла бы взять рюкзак и в одиночестве отправиться в путешествие по Европе или Америке в полной безопасности и без всяких помех. В эпоху незащищенности вся свобода разом исчезла. Женщины перестали ходить без сопровождения даже в больших городах. Только к 2014 году вернулись прежние свободы для тех, кто молод, хрупок и нежен. Как показывала прежняя художественная литература, женщины боялись выходить из дома в одиночку вплоть до середины XXI века.
После 1945 года в записях появился новый аспект неуверенности. Упоминались небезопасные придорожные гостиницы, улицы, целые районы и деревни, где «всякое бывало», – где бесследно пропадали люди, а приезжих почти не стало. Некоторые из этих криминально зараженных территорий не могли восстановить свою приличную репутацию почти целое столетие. ОПАСНЫЙ большой отель с таинственными лифтами, переходами, ловушками и зловещими отдельными номерами сегодня вызывает неописуемый восторг у любителей старой романистики. Все это безвозвратно осталось в прошлом и именно поэтому так потрясает наше привыкшее к спокойной жизни воображение.
Психология полицейского ХХ века стала предметом для целой серии исторических исследований. В те времена не существовало никакой связи между правоохранительной, образовательной и медицинской службой. Такое объединение, которое кажется нам сегодня чем-то самим собой разумеющимся, в XVIII и XIX веках показалось бы безумием. Полицейский должен был стать живой преградой и указателем, способным вступить в бой в случае нападения, кражи, ограбления или непристойного поведения. От полицейского не требовалось проявлять инициативу. Он брал под стражу людей, которые «поступали в его распоряжение». Над ним стояли офицеры, как правило, представители другого класса. С полицейским отрядом работала совместно группа экспертов по уголовным расследованиям. До повсеместного внедрения скоростного транспорта, энергетического машиностроения и массового производства такая структура вполне справлялась с большинством преступлений. Эта модель полицейских сил достаточно хорошо работала до начала ХХ века. За исключением, пожалуй, только тех районов, где распространилась проституция. Полицейский поддерживал довольно высокий уровень свободы, сохранности собственности и общественного порядка. Но потом на него возложили обязанность следить за моралью и политическим вмешательством, и он надорвался.
Когда огромное сообщество Мирового государства начало неуклюже и мучительно вырываться из традиционных форм, полицейский контроль вновь не справился с возложенными на него задачами.
«Почему же, – задается вопросом сегодняшний студент, – полицейская организация оказалась не в состоянии справиться с новыми нагрузками? Почему правители не приспособили ее к новым требованиям?»
Основные контуры вразумительного ответа мы уже обрисовали. Когда стала насущной потребность в коренной перестройке мировой полиции, обострились международные враждебные действия, активизировались спецслужбы и шпионы. Международное решение образовавшейся проблемы стало невозможным. Отчаянные и глупые жертвоприношения кредиторам ее лишь усугубили, что являлось закономерным результатом любой социальной системы, основанной на приобретении.
Заточенная на получение прибыли капиталистическая система сначала безобразно расплодила безработицу и воинственность, а потом оказалась не в состоянии их контролировать. Она боролась с инфляцией и налогообложением, захлебываясь в них. Убивала школы, где выковывалось молчаливое согласие. Беспристрастно ограничивала занятость и помощь безработным. Экономила даже на вопросах полицейской охраны. Лицемерно заявляла, будто невозможно выстроить новую полицию, поскольку денег не хватает даже на оплату той, что имеется.
Полицейская организация образца XIX века продолжала отчаянно бороться, недостаточно финансируемая и оснащенная, разделенная, контролируемая мелкомасштабными и устаревшими национальными и местническими властями. Нередко она еще и подвергалась коррупции. Многострадальный век ко всем остальным сложностям добавил гипертрофированную дезорганизацию общественного развития. Полиция и прокуратура чувствовали, что у них гораздо больше врагов, чем друзей или союзников. Война с преступностью начинала больше походить на войну между разными преступными группировками. Постоянные бандитские разборки вообще не оставляли места представлению, будто со стороны закона что-то контролируется. Это привело к недобросовестности при сборе и обработке доказательств чьей-либо вины. Во многих случаях (см. «Естественную историю полицейской облавы» Обри Уилкинсона, 1991) полиция подтасовывала доказательства. Ей стало важнее не докопаться до истины, а посадить человека в тюрьму. Суды захлестнула волна ложных показаний. По данным Уилкинсона, в начале ХХ века сотни тысяч правонарушителей были «справедливо осуждены на основании сфальсифицированных доказательств»; никаким другим способом их было не осудить.
Но попытки Уилкинсона хоть как-то оправдать правоохранительные органы рушатся под весом других признаков вырождения. Мы все с ужасом читали об использовании пыток в средневековой практике, содрогались от того факта, что в те времена даже существовали специальные машины и инструменты для причинения нестерпимой боли: дыба, тиски для пальцев, «испанский сапожок» и так далее. Полиция ХХ века принялась возрождать пытки в отношении тех, кого считала общественно опасными элементами. Сегодня копаться в этом и сложно, и очень неприятно, но у нас имеется большое количество фактов, подтверждающих, что жестокое обращение с арестованными с целью вымогательства признаний и обвинительных заявлений превратилось в систему.
Одни люди хаотично объединялись в банды и занимались откровенно преступной деятельностью, другие создавали защитные ассоциации для поддержания безопасности и порядка, но не совсем законными методами. Так появились националистические «соколы» в Австрии, «сечо» в Словакии, ирландские республиканские организации, Ку-клукс-клан в Америке, многочисленные тайные общества в Индии, Китае и Японии. Россию захватили коммунисты, Италию – фашисты, Германию – нацисты. И все эти движения преследовали смелые и революционные, но вместе с тем и ужасающие экономические и политические цели. Все это, по сути, не что иное, как более профессионально подготовленные и структурированные бандитские системы. Вместо конкретного и быстрого шантажа они искали большего удовлетворения. Вот и вся разница! Даже когда организатор имел солидные представления о своей руководящей функции, локально его сознание вырождалось в поведенческую модель главаря. Все эти разные формы перекристаллизации внутри сообщества, будь то большого или малого, возникали из-за невежества и недостаточного объединения управленческих, экономических и образовательных программ. Поскольку еще не существовало аргументированного предвидения, обеспечивающего непрерывный рост институтов, возникали все эти непреднамеренные и часто весьма болезненные новообразования, свидетельствовавшие о накоплении недовольства и требовавшие более тесной, энергичной и плодотворной формы человеческого общения.
Парадоксально, но цивилизованное общество конца XIX и начала ХХ века распалось как раз из-за настоятельной потребности постоянно обмениваться мнениями. Новые способы взаимодействия буквально разорвали его на куски. До возникновения удовлетворительно организованного Мирового государства продолжение распада и повторной сборки социальной энергии было неизбежным. Это напоминало распад органов у гусеницы в коконе. Все происходило лишь с одной целью – сформировать новые структуры имаго.
Даже само Братство в Современном государстве в том, что касается многих его ядер, поначалу развивалось тем же путем. Перед тем, как объединиться, специалисты различных технических областей осознали, что вскоре исчезнет занятость и все то, что они ценили, если социальные беспорядки и дальше продолжат распространяться. Первые объединения «технарей», с точки зрения существующего законодательства, представляли собой все те же преступные группировки. Но, осуществляя защиту и проявляя агрессию, они, в отличие от других банд, обладали невиданной прежде силой мирового сотрудничества. Слияние объединений, состоящих из технических специалистов, и стало прообразом нового мира.
Всеобщая деморализация жизни на море, благодаря сохранившимся остаткам военно-морской мощи, распространялась гораздо медленнее, чем беспорядок на суше. После серии морских мятежей в конце последней европейской войны возобновилась древняя пиратская практика. Тем не менее, даже одинокий непокорный корабль имел достаточно возможностей, чтобы эффективно отбиваться от нападения. В тридцатые годы нападавшим даже после удачных рейдов не удавалось далеко уйти вместе с награбленной добычей. В 1933 году китайский флот распался на группы искателей приключений. Новоявленные пираты прямо по радио предлагали свои услуги тем правительствам, которые ранее поделили между собой их страну. Но эти бродячие корабли, хоть и с оружием на борту, причинили мало вреда, прежде чем их купили, захватили или потопили японцы.
В 1939 году в открытом море пираты захватили канадский прогулочный лайнер «Король Атлантики» вместе с пассажирами и стали требовать выкуп. Негодяи обещали всех убить в случае, если требования не будут выполнены. На перехват совместно выдвинулись американские морские и военно-воздушные силы. Операция по обезвреживанию морских террористов прошла успешно, несмотря на то, что морякам и пилотам подолгу задерживали зарплату. Бандиты дрогнули и позорно сдались.
Никогда пираты не захватывали судно водоизмещением более 9000 тонн. Относительное поддержание порядка на морских коммуникациях обуславливалось особыми условиями, например, недавним открытием радиосвязи. Тем не менее, в сороковых годах судостроение практически полностью прекратилось. Соответственно сильно сократилось и мировое судоходство.
До окончания третьего Европейского конфликта новые виды преступной деятельности не появлялись в воздухе. Данное поле человеческой деятельности было относительно легко контролировать. Какое-то время самолет являлся самым безопасным и быстрым средством передвижения. В течение нескольких лет после почти полного прекращения обычных наземных путешествий редкий летчик все еще летал по небу над пропитанным опасностями городом, пустынной дорогой, разрушенными загородными домами и заброшенными сельхозугодьями, напоминая о прежних дисциплинах и обещаниях упорядочить будущее.
Было слишком мало самолетов, мало кораблей. Общий упадок предприимчивости почти не менялся. Небо и море оставались практически вне зоны действия социальных бедствий вплоть до середины века. Отсутствовала потребность в аэродромах, ремонте и заправке топливом. В результате почти не осталось авиаторов. Небо долго не тревожили, но потом его рассек меч нового порядка.