Формально «Мировая война» закончилась 11 ноября 1918 года поражением и подчинением Центральных держав. В Версале, в том же дворце, где торжествующие немцы диктовали условия мира поверженным французам после предыдущей войны 1870–1871 годов, состоялась конференция. У этой перемены ролей двух стран появился излишне драматический привкус. Теперь условия диктовала Франция и ее союзники. Естественно, в данной ситуации доминировала идея романтической реставрации, а также сурового, но справедливого суда. Предполагалось, что теперь ошибки будут исправлены, проступки бабушек и дедушек приведут к заслуженному наказанию. Даже в то время все это казалось слишком запоздалым. Но, прослеживая работу конференции, мы совершенно отчетливо обнаруживаем развивающийся конфликт между исторической традицией и растущим чувством человеческого единства в мире. Если Мировое государство и не присутствовало в Версале, то, во всяком случае, голос нового образования «слышался снаружи».

К тому времени (1919 год) в мире действительно существовало довольно значительное число разумных людей, осознававших нарастающую необходимость Мирового правительства. И еще больше тех, кто, как и ранее нами описанный Генри Форд, воспринял это инстинктивно. Но еще не было никого, кто сумел бы со всей мощью своей интеллектуальной энергии всерьез взяться за проблему смены существующих правительств общемировой системой. Умы и сердца дрогнули перед этим начинанием. И все же, как мы теперь ясно осознаем, это было единственное, что люди тогда могли сделать. Это была единственная альтернатива постоянно расширяющейся и углубляющейся череде бедствий. Вместе с тем новизна и необъятность проблемы сдерживали человечество. Останавливала и иррациональная привычка хвататься за древние исторические течения.

Наши предки кажутся нам утопающими, которые в желании спастись лихорадочно цеплялись за соломинки и даже пузырьки воздуха, но упорно отказывались схватиться за лестницу и выбраться из воды раз и навсегда.

Вряд ли кто-либо в своих представлениях о мировой системе осмеливался выйти за рамки чисто политического соглашения о недопущении войны. Потребовалось еще полвека человеческих страданий, прежде чем пришло сколько-нибудь глубокое осознание, что воинственность – это лишь один из симптомов человеческой разобщенности. Причем далеко не самый серьезный и тяжелый.

Американский президент Вудро Вильсон из всех делегатов на Мирной конференции оказался наиболее восприимчивым к намекам на будущее. Недостатки и ограниченность его вклада в это урегулирование дают нам представление о политическом воображении тех дней. Он привел то, что осталось от индивидуалистического либерализма, который создал Американские республики, к решению мировой проблемы. Никто из прочих участников этой замечательной дискуссии – Клемансо (Франция), Ллойд Джордж (Великобритания), Соннино (Италия), Сайонджи (Япония), Хайманс (Бельгия), Падеревский (Польша), Братиану (Румыния), Бенеш (Богемия), Венезелос (Греция), Фейсал (Хиджаз) и так далее по длинному списку ныне исчезающих из памяти человечества имен – казалось, не осознавал, что, помимо любых соображений о национальном преимуществе, вся планета целиком может заявить о своей заинтересованности в урегулировании. Все вышеназванные являлись законными «представителями» своих стран, национальными защитниками. В течение короткого промежутка времени Вильсон один стоял горой за все человечество. И тогда же по всей земле прокатилась очень необычная и значимая волна отклика. Ситуация оказалась настолько напряженной, что народы принялись приветствовать и прославлять Вильсона за каждую фразу, за каждый жест. За него ухватились, как за символ. В глазах людей он преобразился, перестал быть обычным государственным деятелем; он стал Мессией. Миллионы верили в него, как в несущего неисчислимые благословения; тысячи проявляли готовность за него умереть. Это стало одним из самых ярких событий начала ХХ века. Очевидно, Мировое государство было зачато именно тогда; и теперь оно шевелилось в материнской утробе. И оно было живым.

А потом оно перестало шевелиться. И в таком состоянии пережило несколько тревожных десятилетий.

Среди разных декораций и в различных костюмах история Вильсона повторила историю Форда, человека, которого приподняла идея, оказавшаяся для него слишком великой. На какое-то время человек оказался на заметном месте, но потом человека подбрасывает, как случайный лист; уносит порыв ветра перед штормом. Настоящий, неприукрашенный Вильсон, как вскоре узнал мир, представлял собой тщеславного показушника без какой-либо глубокой мысли и душевной щедрости. Он был далек от того, чтобы отстаивать интересы всего человечества; по-настоящему выступал лишь за демократическую партию Соединенных Штатов и за самого себя. Поддержку народа в Америке и престиж в Европе он променял на сомнительные бонусы от собственной партии. В течение короткого сезона он оставался величайшим человеком на свете. Еще какое-то время – просто заметным. Он посетил все до сих пор уцелевшие европейские дворы. Его разгромили и уничтожили в каждой европейской столице. Однако это триумфальное шествие к тщете не должно нас больше занимать. Сейчас нас интересует его идея.

Очевидно, он стремился к созданию некой единой мировой структуры. Тем не менее, весьма сомнительно, что он когда-либо осознавал значение Мирового порядка, ведь таковой подразумевает тотальный мировой контроль над всеми жизненно важными общими интересами человечества. Похоже, он никогда не задумывался всерьез над той работой, за которую так уверенно взялся. Он не хотел, а если и хотел, то не осмеливался просить о таком централизованном контроле над миром, которым мы сегодня обладаем. Вероятно, все это выходило за пределы его понимания. Озвученная им, эта затея от начала и до самого конца являлась лишь политическим проектом.

Задуманная им модель представляла собой наивную адаптацию парламентских правительств Европы и Америки под более широкий союз. После Версальской конференции появилась Лига. Это было типичное правительство XIX века, увеличенное до планетарных размеров и сильно выцветшее в процессе своего развития. Оно состояло из Верхней палаты, Совета, Нижней палаты и Ассамблеи. В знак уважения к национальным чувствам в этом уродливом учреждении так и не появились исполнительные полномочия. Оно не имело никаких определенных доходов; у него не было ни армии, ни полиции. И, по сути, оно вообще не могло что-либо совершить на практике. Даже как политический орган Лига оказалась совершенно неэффективной и бесполезной. В отличие от правительств, она никоим образом не представляла народы. Практически ничего не было сделано, чтобы простые люди почувствовали, что Лига принадлежит именно им. Делегаты назначались внешнеполитическими ведомствами тех же самых правительств, чьей единственной мыслимой задачей являлось ограничение потенциальных возможностей новой международной структуры. Удивительный парадокс! Делегаты являлись национальными политиками, но от них ожидалось, что они отправятся в Женеву и усердно возьмутся за ликвидацию национальной политики. Разумеется, человечество попросту обманули и предали. Возникшая Лига фактически представляла собой симулятор, высмеивающий и развеивающий первое более или менее серьезное желание объединиться.

Но что еще, кроме этого, в те времена возможно было создать? Если Вильсон, как тогда казалось, воплощал бесформенные устремления человечества, то не может быть никаких сомнений в том, что он произвел впечатление на политиков, с которыми ему приходилось иметь дело, как глубоко неискренний провидец. С ним и поступили соответствующим образом. Единственным способом добиться чего-либо реального, чем эта бесполезная Лига, явилось бы революционное обращение к измученным войной народам с призывом сбросить с себя гнет национальных правительств. Если бы Вильсон сказал это в 1918 году, возможно, за ним и пошли бы. Настало бы время Всемирного государства, и это веяние докатилось бы до самых отдаленных уголков планеты.

Но он не был человеком, способным на это. У него отсутствовала необходимая для дела сила воображения. Он не обладал смелостью по отношению к правительствам. Ему была присуща обычная манера политика использовать великие предложения в качестве средства для достижения малых целей. Будь он посмелее и чуточку величественнее, мог бы потерпеть неудачу и даже погибнуть. На деле же он все равно потерпел неудачу и погиб. Более смелая заявка на мировое единство могла бы навсегда поставить перед человечеством настоящий результат и сократить Эпоху разочарования на многие десятилетия.

Что он сделал, так это немедленно собрал урожай аплодисментов и представил человеческой надежде застывшую в самоутверждении физиономию, кланяясь из роскошных экипажей и украшенных балконов, а затем с серьезнейшим видом удалился на секретную конференцию с дипломатами и политиками старого порядка и, наконец, почтил своим присутствием Лигу Наций, которая ничего не начинала и ничего не заканчивала и ушла с исторической сцены всего через пару десятилетий.

А все потому, что Лига создавалась не для того, чтобы положить конец суверенитетам, а для того, чтобы их сохранить. Оговаривалось, что чрезвычайно плохо продуманные границы должны гарантироваться Лигой НАВСЕГДА. Германию и ее союзников наказали так же жестко, как в свое время римляне наказали Карфаген после катастрофы при Заме. Сама система наказаний делала дефолт в Германии вопросом времени. У победителей на руках имелось вечное оправдание унижению побежденных. Это не являлось урегулированием, это было перманентное наказание. Немцы должны были стать перед завоевателями в позу кающихся илотов. Целым поколениям назначено было родиться и умереть в долгах. Для обеспечения безопасности этого соглашения Германию следовало эффективно разоружить и сохранить ее разоруженной.

Единственной идеей французов была «Delenda est Germanica» (см. исследование Морриса Хенбейна о Пертинаксе, 1939). Представители других союзников собрались в Париже и среди мстительных воспоминаний Версаля с превеликим удовольствием согласились реализовать карательную концепцию своей задачи. Это была самая простая концепция, которая поместила сотни трудных вопросов на второстепенное место. Людям со скверным воображением всегда казалось, что гораздо проще засунуть вещи обратно в шкаф, нежели нести их куда-то дальше. Если французы опасались возрождения германских армий, то англичане – возрождения германского флота и немецкой промышленной конкуренции. Италия и Япония искали компенсацию в других сферах. Их вполне устраивало, что составлявшие основу континента немецкоговорящие народы разделены и низведены до вассалитета.

Устаревшая форма идей Вильсона привела к еще более пагубным последствиям, выражавшимся в увеличении количества суверенных правительств в и без того слишком компактной европейской зоне. Введенный в заблуждение неясными намеками на единство, воплощенное в Лиге, Вильсон с готовностью взялся за реконструкцию карты Европы по строго национальным линиям. Восстановилась польская нация. Наша история уже изучала три раздела этой страны в XVIII веке. Этот довольно-таки крупный регион Центральной равнины в независимом состоянии становился все более неудобным для развития торговли и коммерции в Европе. То есть против Польши боролась сама география. Это был свободный союз аристократов-индивидуалистов, доминировавших над крестьянством. Польшу с необыкновенной жестокостью поделили между собой Россия, Пруссия и Австрия. После Наполеоновских войн романтическая легенда об этом потерянном королевстве завладела чувствами французов, англичан и американцев. Дворян вместе с крепостными распределили по соседним государствам. Поляки преобразились в деликатный, храбрый и в целом замечательный народ; народ с душой, разорванной на части и растоптанной сытыми, хорошо одетыми и обутыми угнетателями. Восстановление Польши – чрезмерное восстановление Польши – являлось одним из самых ярких и амбициозных устремлений президента Вильсона.

Польшу восстановили. Казалось, что великодушный народ, вышедший из ста двадцати лет порабощения, оправдывал симпатии и надежды мирового либерализма, но вдруг появилось узкопатриотическое правительство, которое принялось воплощать агрессивную, мстительную и безжалостную диктатуру. Оно изощренно преследовало несчастные этнические меньшинства (около трети всего населения), попавшие в сети слишком широкого пространства. Настоящая Польша прошлого – это склонный к набегам, агрессивный народ, в свое время доходивший до стен московского Кремля. Она нисколько не изменила свою природу. Отошел к Польше литовский город Вильно, ее юго-восточная граница продвинулась далеко вперед в Галиции. С украинцами, принимавшими участие в освобождении Польши, поляки обращались еще более жестоко, чем ранее с поляками – бывшие угнетатели. В 1932 году треть бюджета этой новой воинствующей державы уходила на вооружение.

Вернули на карту не только Польшу. После тщательного изучения исторических традиций вернули к жизни целый ряд суверенных держав: Чехословакия, Югославия, Финляндия, Эстония, Латвия, Литва, ослабленная Венгрия и расширенная Румыния. Все эти новые страны усложняли проблемы человечества своими суверенными свободами, амбициями, военными действиями, союзами и конфронтацией, частичным пониманием и недопониманием, открытыми и секретными договорами, таможенными тарифами, торговыми войнами и тому подобным. Россию исключили из первой попытки создания Всемирного парламента, потому что она отказалась выплачивать огромные долги царского правительства. Это всегда вызывало серьезную озабоченность со стороны западных кредиторов. Ну и, наконец, самый странный факт во всей этой весьма странной истории – Соединенные Штаты, Всемирный арбитр и Восстановитель наций, не стали вступать в Лигу, потому что упрямая решимость президента Вильсона монополизировать бессмертную славу Спасения мира для себя и своей партии оттолкнула большинство сенаторов.

После нескольких неудачных попыток достигнуть компромисса сенат полностью отверг Соглашение Лиги, умыл руки от сложных мировых дел, и президент вместо того, чтобы навсегда остаться в людской памяти Князем Вечного мира и Чуда веков, быстро съежился до обычных человеческих размеров. Вскоре он умер сломленным и беспредельно разочарованным. Подобно Форду, Соединенные Штаты вернулись к нормальному бизнесу, к отчетам о прибылях и убытках, а европейцы остались с именем Вильсона во всех городах, на улицах, проспектах, железнодорожных вокзалах, парках и площадях, извлекая из всего этого пустого шума выхолощенную Лигу, которую американский президент оставил опустошенной войной и обедневшей Европе.

Россию и Германию не стали включать в Лигу, потому что их народы сочли Плохими. При этом участие китайцев и японцев случилось словно бы естественным путем, как само собой разумеющееся. По-видимому, предполагалось, что они были «просто товарищами» по универсальному образцу Вестфальского договора. Европейский мир имел скромное представление о ментальных процессах этих древних отдаленных сообществ. Более того, вряд ли европейские государственные деятели понимали, что политические процессы основываются на образе мышления. После нескольких лет многочисленных затруднений Лига, наконец, создала Комитет интеллектуального сотрудничества, но, насколько сегодня можно судить о его деятельности, он касался преимущественно дилетантского интеллектуализма; нет никаких указаний на то, что он когда-либо интересовался Лигой как идеей.

Учитывая последующие события, было бы неплохо, если бы Лига Наций совершила харакири после отказа участия в ней со стороны Сената США. Осознав свою неспособность стабилизировать планету, европейские державы могли бы приступить к организации Лиги примирения и сотрудничества в рамках европейского пространства. Полная неспособность Лиги контролировать или даже в некоторой степени менять внешнюю политику Японии (хотя бы по образцу европейских договоров XIX века) в итоге оказалась решающим фактором, вследствие чего все скатилось к банальным комментариям по текущим делам.

Любопытно, что по мере того, как авторитет Лиги снижался, смелость и острота докладов, напротив, возрастали. Некоторые из наиболее поздних являются замечательными историческими документами. Постепенно правительства государств-членов свернули субсидирование, и секретариат превратился в ничто. Как и Гаагский трибунал, Лига прекратила свое существование до или во время Голодных Пятидесятых. После первой Польской войны о ней уже не упоминают, хотя ее официальные здания оставались нетронутыми вплоть до 1965 года, а в 1968 году и в течение нескольких последующих лет они использовались в качестве вспомогательных офисов западным отделением Транспортного союза.

Наложение огромных контрибуций на Германию явилось фактически единственной частью Версальского соглашения, которая касалась непосредственно финансовой и экономической сфер деятельности. Сегодня это представляется нам элементарным, но тогда версальские политики допустили вполне естественное для своего времени упущение. Политическая жизнь все еще глубоко погружалась в старую военизированную традицию, все еще концентрировалась на границах и стратегических преимуществах; и она оказалась чрезвычайно наивной перед лицом экономических реалий. Требующие экономического объединения могучие силы, как мы убедительно показали, являлись настоящими причинами Великой войны, но в Версале их проигнорировали, словно их никогда и не существовало.

Только один выдающийся голос, голос британского экономиста Джона Мейнарда Кейнса («Экономические последствия мира», 1919) прозвучал как знак протеста против нелепого нарушения кредитных и торговых отношений, связанного с выплатой репараций. Не появлялись договоренности о ликвидации долгов, накопленных союзниками ДРУГ ПРОТИВ ДРУГА (!), не прослеживалось никакой экономической параллели с политической Лигой Наций. Никакого контроля над экономической войной даже не предполагалось. Американцы, включая Вильсона, все еще находились в стадии финансового индивидуализма; они считали, что зарабатывание денег – это забота определенной головы в рамках закона. Между тем, американская концепция права скорее представляла собой заслуживающие внимания препятствия, нежели эффективные барьеры для просвещенного эгоизма. Распространенной формой взаимного развлечения в те годы являлась партия в покер, поэтому большие люди не нашли ничего слишком враждебного в том, чтобы рассесться в креслах и сыграть партию-другую. Главными противниками оказались вчерашние союзники и, соответственно, победители в Великой войне. Поскольку все три игрока представляли собой метрополии крупнейших империй, играть приходилось на золото и кредиты по всему миру.

В течение третьего десятилетия ХХ века коллективный разум человечества начал постепенно осознавать, что Версальский договор отнюдь не положил конец войне. Да, он прекратил кровопролитие, но лишь для того, чтобы развернуть более субтильную и в конечном счете более разрушительную фазу в традиционной борьбе между суверенными государствами. Само существование независимых суверенных государств – это война, как ее ни назови, белой или красной, но сложное неправильное образование ослепило мир, не позволяя в полной мере осознать этот элементарный факт. Народы побежденных наций тяжело страдали от смутного чувства, что Договор глубоко несправедлив по своей сути. Их заставили его подписать и тем самым признать себя правонарушителями, привлеченными к ответственности. Вполне естественно, что их вдохновляла плохо скрываемая решимость пересмотреть, обойти или проигнорировать его положения при первой же возможности. Вместе с тем державы-победительницы сознавали, что не только унизили своих побежденных врагов, но и поставили в крайне невыгодное положение. Мысль о реванше в равной степени присутствовала поэтому и у победителей, и вместо того, чтобы разоружаться, как это вынуждены были сделать немцы, они нарушили обязательства по Договору: сохранили и увеличили свои военные учреждения.

Оружейные фирмы и подвластные им газеты, естественно, делали все возможное, чтобы усилить этот напор в вооруженной «безопасности». Любое желание французской общественности, скажем, хоть как-то ограничить стремительно возрождающуюся гонку вооружений незамедлительно пресекалось рассказами о секретных арсеналах и таких же секретных учениях в Германии. Патриотические силы во Франции не только поддерживали ее чрезмерно вооруженной против поверженного врага, но и вели тонкую безжалостную финансовую войну, которая, наряду с американскими дипломатическими играми, подавляла любые германские попытки восстановиться социально и экономически.

Более того, державы-победительницы, посчитав, что с их бывшими противниками окончательно покончено, откровенно и в полном соответствии с традициями суверенной государственной системы, занялись первостепенной задачей обойти бывших союзников при разделе трофеев. Их так называемые союзы не вызывали чувства общности. Не прошло и года после подписания Версальского мирного договора, когда в Малой Азии развернулись ожесточенные бои между греками и турками. Греков поддержали англичане, французы и итальянцы – турок. Война завершилась катастрофическим разгромом греков и сожжением города Смирна. Последнее обернулось страшной резней: над женщинами надругались, мужчин и мальчиков грабили, кастрировали или вовсе убивали. Все, кроме турецкого квартала, было разграблено и сожжено. Набережные пылающего города заполнились толпами, охваченными ужасом. Люди в отчаянии пытались ускользнуть на каком-нибудь корабле, прежде чем на них нападут, ограбят, убьют или просто столкнут в воду.

Незадолго до этого турки изгнали французов из древней провинции Киликия и продолжили уничтожать армян, народ столь же древний, как и хетты. Великая война закончилась, но армянам от этого было мало проку, поскольку на них по-прежнему шли с огнем и мечом. Турки убили более двух миллионов.

После Великого мира боевые действия продолжались. На севере и юге России, в Восточной Сибири. Китай стал добычей для полчищ мародеров. Польша захватила Вильно, вторглась в восточную Галицию и сражалась с Россией на Украине, а патриотически настроенные итальянцы изгнали смешанный союзнический гарнизон из Фиуме.

На юго-востоке России разразился настолько страшный голод, что его последствия не смогли смягчить ни Америка, ни Европа. Всегда в довоенные годы голод в любой части света поднимал благотворительный дух в англосаксонском сообществе. Но теперь филантропии заметно поубавилось. В Америке старые обычаи постепенно отмирали. В Британии же их вовсе не осталось.

Вот к чему привела Версальская конференция!

Теперь настала пора прояснить несколько деталей Договора. Отнятый у турок Константинополь удерживался смешанными силами союзников вплоть до 1923 года. После резни в Смирне и воинственной дипломатической перепалки с англичанами Второй Рим вернули Турции.

Определяя границы новых и пересмотренных государств европейского лоскутного одеяла, экономическим здравым смыслом победители пренебрегли практически полностью. Так, например, крестьяне оказались отрезанными от зимних и летних пастбищ, а также от насыщенных рынками городов. Крупные литейные и химико-металлургические заводы – в одной стране, а месторождения и руды – в другой. Обезглавили Вену – финансовый и деловой центр всей Юго-Восточной Европы. Но самым невероятным и катастрофическим безумием Версаля явилось создание свободного города Данцига и того, что стало называться Польским коридором.

Теперь проиллюстрируем Конференцию в ее худшем проявлении. В большей степени, чем когда-либо, возобладала элементарная романтическая идейка, что все немцы априори Плохие; следовательно, всех, кто им противостоит, автоматически следует воспринимать Хорошими. По такой логике поляки подпадали под вторую категорию; соответственно, их выбрали в качестве союзников, и они находились под особой американской защитой. Америка пришла, чтобы свергнуть сильных, а смиренных и кротких возвысить. Подразумевалось, что голодные и страждущие наполнятся добром, а богатые – некогда богатые, – уйдут обездоленными. Ныряя в ад, Германия должна была поднять глаза и увидеть Польшу, подобно Лазарю воскресшую на груди у Вудро Вильсона. Хорошие поляки не только обрели власть над украинцами, белорусами, евреями (которых особенно ненавидели), литовцами и немцами, но и получили важную часть для экономического развития – «выход к морю».

На этом аспекте президент Вильсон особенно настаивал. Швейцария вполне преуспела в довоенной Европе без выхода к морю, но это была совсем другая история. Основная сложность заключалась в том, что никакими этническими красками на карте не указывалось, что Польша может и должна граничить с морем. Пояс проживания померанцев и немцев тянулся через устье Вислы. Польша сильно нуждалась именно в этой транспортной артерии, чтобы вести полноценную торговлю с соседями. Путь для достижения этой задачи виделся довольно простым. В устье Вислы стоял полностью немецкий город – Данциг. Но, будучи немецким, он процветал именно как польская торговая точка. По большому счету польскому импорту и экспорту ничего не мешало. Это был древний, честный, чистый и процветающий город. Девяносто шесть процентов его жителей являлись немцами.

Именно на эту ситуацию и обратила внимание Версальская конференция, вдохновленная волшебной фразой «выход к морю». Даже глубокое убеждение победителей в том, что хороших немцев не бывает, не могло оправдать передачу Данцига под власть Польши. Победители отделили его от Германии и превратили в «свободный город», а к западу добились «выхода к морю» для польского государства, как и задумывал Вильсон. Соответственно, Польша получила широкую полосу Померании (данная территория фактически превратилась в «Коридор» разногласий). У поляков не было порта, сравнимого с Данцигом, поэтому они вознамерились соперничать с немцами в Гдыне, который должен быть чисто польским и который в конечном итоге выдавит немецких торговцев из Данцига.

А для того, чтобы воды Вислы оставались чистыми и сладкими для поляков, насколько позволяло существование Данцига в устье, миротворцы провели границу между Польшей и Восточной Пруссией не обычным способом на середине реки, а на небольшом удалении от прусского берега (Jacques Kayser, La Paix en Pèril, 1931; «Исторические документы», 711 711). Восточногерманское население – крестьяне-земледельцы, рыбаки, пастухи со своими стадами, которым нужно было ходить на водопой, – остановилось перед линией пограничных постов и польской винтовкой в пределах видимости реки. Более того, эта восточная страна была плоской и низменной, и до сих пор от наводнений и возврата к заболоченности ее защищала линия дамб. Теперь же граница пересекала эту линию пять раз, и поскольку поляки не проявляли никакого интереса к этим сооружениям, те быстро вышли из строя. Города Гарнзе и Бишофсведер оказались отрезанными границей от собственных железнодорожных станций.

Но не станем слишком углубляться в детали этого возмутительного урегулирования. Максимум обоснованного раздражения вызывал своей абсурдностью сам Коридор. Грузы курсировали между востоком и западом, параллельно им проходили железнодорожные ветки. Движение между севером и югом осуществлялось через Данциг вдоль великой реки. Теперь поляки решили перекрыть оба потока с тем, чтобы избегать Данцига. Каждый немец, направлявшийся на восток или запад, подвергался ряду пограничных досмотров, вынужден был осуществлять тарифные платежи, и вообще его всячески задерживали по времени. Да еще и окна курьерского поезда, проходящего через Коридор, требовалось закрывать. Отрезанный от торговли с Германией, Данциг обнаружил, что его польский бизнес перенаправляется в Гдыню. Туда же потек французский капитал. В частности, французы вложили средства в строительство новой южной железной дороги.

Унижение Данцига не могло не отразиться на немецком самосознании. Коридор волновал немцев, как ничто другое. Это стало доминирующей политической проблемой. Открылись кровоточащие раны в Верхней Силезии и Сааре. Воспоминания и обиды копились в Берлине и Вене.

После подписания Версальского договора Польский коридор являлся, безусловно, самым опасным фактором в европейской политической ситуации. По сути, само наличие этого коридора делало смешными любые попытки разоружения. Загипнотизированное и бессильное европейское государственное управление направилось прямым ходом к возобновлению войны. Фаталистическое отношение к войне как к чему-то по-настоящему ужасному, но неизбежному, что среди европейских политических деятелей было подмечено еще до 1914 года, вновь проявилось и распространилось.

Начало складываться впечатление, что история повторяется. Никто не предлагал ничего конкретного. Политики избегали произносить речи, которые могли бы показаться спорными, непатриотичными или способными нанести ущерб заинтересованным державам.