У нас накопилось чудовищное количество весьма скучных трудов о Мировой войне. Каталог исторических материалов, хранящихся в Атакаме, содержит список из 2 362 705 книг и полных досье. Из них 182 000 касаются непосредственно причин возникновения этой войны. Ничто так не привлекает студента к осознанию глубокого различия в умственном оснащении между нами и людьми того времени, как посещение длинных тихих галерей великой библиотеки мертвых споров и почти полностью забытых записей. Он вряд ли увидит посетителя среди сияющих чистотой полок. Возможно, это будет вытирающая пыль неприметная уборщица, или молодой студент-ревизионист, терпеливо сверяющий данные со своим конспектом, или черная кошка. В остальном же, сверху и снизу, справа и слева – чистота, сияние и тишина. Бумаги пребывают в полнейшем покое.

В одном большом разделе этой книги пытливый студент найдет записи, касающиеся «спора о виновности в войне», который будоражил мировую общественность на протяжении десятилетий после Версальского мира. Позвольте ему занять место где угодно, на всякий случай возьмите в руки и перелистайте страницы. В настоящее время можно прочитать почти все, независимо от языка оригинала, поскольку практически вся коллекция текстов теперь чередуется с переводами на базовый английский. Сегодня эти тексты покажутся излияниями сумасшедших; до такой степени доминировали навязчивые идеи того времени.

Планировала ли «Германия» войну? Лежит ли часть вины на «Франции»? За что отвечать «Британии»? Лишь с большим трудом студент сможет погрузить свой разум в сказочный мир вымерших фантазий, где странные олицетворения, чудовищные и невероятные, как древние индийские боги, относились к реальным и морально ответственным личностям; ненавидели их, доверяли им, боялись и любили. Война представляла собой бесцельную и бесплодную резню на алтарях величественных божеств. Ранено и искалечено двадцать миллионов человеческих существ, сожжены несметные материальные богатства. В своих безумных фантазиях наши предки смотрели на войну как на благородное и значимое средство борьбы. К счастью, сегодня у нас нет никакой необходимости возрождать все это сумасшествие. Вопрос о «вине в войне» так и не был решен. Его просто перестали рассматривать, им пренебрегли, он уплыл в абсурд, и мало что, кроме сотни метров высотой забытых книг и папок в грубых обложках, осталось, дабы засвидетельствовать исчезнувшую важность бренного вопроса.

Причина возникавшей борьбы предельно проста. Она возникала из естественного и неизбежного, из беспорядочного и неуправляемого роста человеческого потенциала в сравнении с расширением политического и социального интеллекта, о чем мы уже говорили.

Новые средства связи и транспорта, новая экономическая жизнь требовали новых продуктов для реорганизации человечества по типу Мирового государства. Для разделенного на шестьдесят с лишним суверенных государств мира оставались открытыми только два возможных пути: либо организовать объединение этих правительств путем международных договоренностей для удовлетворения новых потребностей, либо позволить неуклонно нарастающему взаимному давлению перерасти в более или менее тонко замаскированные попытки мирового завоевания. В десятилетия, предшествовавшие войне, британская, французская, немецкая, русская, японская и американская системы являлись, как тогда говорили, «империалистическими», – то есть пытались стать Мировыми государствами на планете, на которой, очевидно, было место только для одного Мирового государства. Ничего подобного не отмечалось, пока разрабатывались методы европейской государственной политики. Более широкие возможности открылись позднее. XVIII и XIX века были веками ограниченных войн за ограниченные преимущества. В ХХ же веке масштаб войны расширился сверх всякой меры, а преимущества стали исчезать. Но политики и дипломаты вели свою освященную временем игру друг против друга с какой-то ужасающей неизбежностью. Они были ведомы; они не могли контролировать ситуацию, или, по крайней мере, ни у кого из них не было энергии и воображения, чтобы попытаться этим контролем завладеть. Их вела экономическая необходимость, о чем мы уже рассказали в предыдущем разделе. Им пришлось нелепо вооружаться. Они должны были угрожать. И должны были довести свое дело до конца.

Эти силы объясняют «внезапную» вспышку и всеобщность Великой войны, но никак не объясняют ее ни с чем не сравнимые ужасы. Важно понимать, что правительства пытались расширить свое влияние под огромным давлением взаимного сдерживания, но не существовало никаких ограничений на гипертрофию финансовых и промышленных предприятий. Все находилось под влиянием неустанного и безудержного прогресса. Люди постоянно что-то расширяли, изобретали, внедряли, продавали. Оружие становилось все более ужасающим и эффективным вопреки мелким затухающим и устаревающим дискуссиям о предосторожности. К этой оружейной гипертрофии мы еще вернемся, потому что Великая война представляла собой первое проявление особенной диспропорции между экономикой и политикой. После формального завершения военных действий по Версальскому миру (1919), зло все равно продолжало распространяться невиданными темпами. Но давайте сперва уточним, что именно нужно знать о подробностях Великой войны.

Как мало мы можем понять сегодня! Хотя и существует обширная литература, основанная как на общественном опыте, так и на личных воспоминаниях. Некоторые художественные произведения превосходно написаны. Почти каждое из них можно прочитать с интересом, а также и с назидательными целями, но в них явственно ощущается недостаток научной точности и достоверности. Мы до сих пор содрогаемся от картины начала той войны. Серьезность угрозы не осознавалась даже теми, кто несколько месяцев страдал и умирал. Многие из рассказанных историй начинаются одинаково; с вечеринки, приятной встречи в загородном доме или какой-нибудь подобной яркой обстановки. В том августе (1914) погода была исключительно хорошей.

Подробности сражений ужасают, но и предстают перед нами поразительно непоследовательными, и никому, кроме специалиста, нет надобности в этом как-то разбираться и приводить в порядок разрозненные факты. Старомодная история с ее списками имен, дат, боев и так далее разрабатывалась скорее для того, чтобы доступно пометить материал для студенческих экзаменов, чем для того, чтобы дать какое-либо представление об историческом процессе. Экзамены давно вышли из образовательной практики; они канули в Лету подобно так называемым «глобусам», деревянным счетам и грифельным доскам, но память о них сохранилась в популярной игре «экзаменационные билеты», когда игроки пишут как можно быстрее и больше о случайно выбранном предмете.

Немногие из нас смогли бы сейчас составить даже краткий обзор Великой войны. Имена таких генералов, как Хейг, Китченер, Френч, Жоффр, Фош и Людендорф, и сражения, подобные битвам при Танненберге, Марне, Сомме, Пасендале, Фолклендских островах, Ютланде и многие другие, сегодня ничего не значат и не должны ничего значить для обычных граждан. Они даже не знают, был ли Фош французом или немцем. Больше склоняются к последнему мнению. Не знают, кто выиграл и кто проиграл, и, по большому счету, им на это наплевать. У наших граждан отсутствует мало-мальский интерес к этому вопросу. Бои были однообразны. Почти все командиры являлись скучными и непривлекательными личностями и выполняли утомительную, изматывающую работу. Большинство спланированных ими военных операций на практике оказались чрезвычайно глупыми и крайне запутанными как в замысле, так и в исполнении. Можно с таким же успехом слушать, как ребенок, путаясь в словах, бесконечно долго рассказывает о тонкостях карточной игры, в которую играл или воображал, что играет, как и читать мемуары – слишком часто переполненные самооправданием, личными обидами и злобой. Слабые и блеклые, но огромные и очень далекие от нас трагедии. Эта борьба, которая должна была ошеломить потомков, почти полностью стерлась в умах, кроме нескольких специализированных, и едва ли более ярка сейчас в нашем коллективном сознании, чем битвы Пелопоннесской войны или кампании и завоевания Тамерлана. В ней не было ничего такого, что могло бы сравниться с первостепенным историческим значением и стратегическим великолепием гигантских военных концепций Чингисхана, занимающими сегодня свое неотъемлемое место в нашей общеобразовательной программе.

Не остается ничего лучше, чем заглянуть в страстное повествование о Мировом кризисе Уинстона Черчилля. Там можно найти весь стереотипный расцвет героизма в истории XIX века с британской точки зрения; «историческая драма» в изобилии, сосредоточенном на одной из самых бдительных личностей этого конфликта. Черчилль проявлял энергичную наивность, которая до сих пор придает его истории искупительное очарование. Он обладал бесчувственностью тринадцатилетнего ребенка. Для него солдаты были не более чем игрушечными солдатиками, и он любил опрокидывать их целыми рядами. Он наслаждался войной. Воспринимал себя и всех ныне забытых генералов и государственных деятелей в этой войне с мальчишеской серьезностью. Он выносил мрачные суждения об их трагических глупостях, щедро раздавал комплименты и обвинения, часто в самой любезной манере, убежденный, что пишет для восхищенного и объятого завистью потомства. Дескать, те будут читать и приходить от каждой фразы в восторг. Черчилль был одним из тех, кто верит, что, рожая детей, создает аудиторию. Его ввел в заблуждение собственный трепет от чтения самим же им написанной истории. Он не только измерил для нас огромную пропасть между менталитетом его времени и нашим, но и позволил нам преодолеть эту пропасть с веселым и всепрощающим сочувствием.

Менее привлекательный дух проявился в мемуарах таких деятелей, как Людендорф, Бюлоу, Клемансо, Фишер, Фош и им подобных. Война стала величайшим событием в жизни большинства этих людей, и, по-видимому, впоследствии они никогда не могли думать ни о чем другом. В них не возрождалась невинность Черчилля, его интерес ко всему окружающему, подобный вечно юному любопытству шустрого терьера. Все эти деятели на склоне лет принялись яростно писать, и никакое проклятие не могло бы обрушиться на них с той же страстной силой. Взрослые… и все же недостаточно развитые люди – в сущности, такие же взрослые, как престарелые шимпанзе. Они ни при каких обстоятельствах не могли претендовать на такую же пользу для школьника, какую принес Черчилль. В их морщинистых подлостях и уродливой зависти, в грубом энтузиазме, искренней кровожадности и ненависти присутствовал настоящий ужас. Большинство их взаимных обвинений слишком непонятны, чтобы представлять сейчас хоть малейший интерес. Злоба и болтовня остаются злобой и болтовней, даже если пропитаны кровью. Самый доступный образец для современного читателя – это жизнь и дневники фельдмаршала Генри Уилсона, худощавого неприглядного человека, обладавшего бесконечной энергией и гигантским тщеславием. Именно он привел к катастрофе. Его историю легко найти в последнем издании серии «Исторические документы», богато иллюстрированном и обильно снабженном комментариями. С ним связаны блестяще презрительные замечания современника Уилсона, сэра Эндрю Макфейла и более научный анализ Стивена Фрейдхайма, говорящего об Уилсоне как о высшем типе «солдатского ума».

Для более мрачных реалий войны существует обширная и унылая литература. За последние пятнадцать лет Историческое бюро собрало для потомков изображения войны, сделанные с помощью ручки, карандаша или фотоаппарата. Каждый должен увидеть эти странные и невероятные примеры выносливости, бессердечности, преданности и безумного мужества, чтобы понять, на какие крайности толкают человека суровые силы социального принуждения.

Что касается ранних томов, то они в основном посвящены психологии более чем наполовину цивилизованных граждан Атлантических и североевропейских государств, внезапно сброшенных в пучину разрушения. На первом этапе мы видим ликующие толпы, запрудившие улицы столичных городов, потоки молодежи, которая возвращается с работы, чтобы «присоединиться»; и все это происходит на фоне лишенной воображения свирепости и героизма. Затем начались первые боевые контакты, деревни охватило пламя, раздалась пальба по зевакам, потому что их принимали за шпионов или партизан, пришло осознание ужаса и накатили мощные волны страха, завоеватели вторглись, а местные жители под их натиском стали уходить, и толпы беженцев, бредущих неизвестно куда, заполонили дороги. Грохот винтовок, пулеметов и орудий и бодрая предприимчивость наступающих армий перешли в фазу поражающего всякое воображение насилия и лишений. Новая война была совершенно не похожа ни на одну из предыдущих. Французы на своем восточном фронте пошли в атаку с огромной силой, в яркой униформе, вдохновленные «Марсельезой». Их перебили. За три недели потери составили треть миллиона человек. Немцы численностью более миллиона человек хлынули через Бельгию. Их остановили, ошеломив, почти что у самого Парижа. На фотографиях изображен очаровательный как детская улыбка пейзаж восточной Бельгии, Франции и Восточной Пруссии в июле 1914 года, и та же сельская местность пару месяцев спустя – разорванная, избитая, изрытая траншеями, оскверненная окровавленными телами, сотрясаемая стонами бесчисленных грязных, голодных, изможденных, измученных невыносимой жестокостью человеческих существ.

По полосам соприкосновения противников распространялись боль и смятение. «Зоны боевых действий» простирались от Северного моря до Альп и по всей Восточной Европе. Огромные территории, где каждый дом обратился в руины, каждое дерево – в расщепленный ствол, где миллионы людей, скорчившись, перемещались по траншеям, как крысы, а разорванные снарядами мертвецы лежали непогребенными. Днем и ночью избыточная энергия спекулятивной экономической системы, лишенная какого бы то ни было выхода из-за предубеждений и жестких исторических традиций, комкалась под градом снарядов и при непрерывном уничтожении человеческих жизней.

Доселе не испытанное новое оружие войну расширяло и усиливало. Аэроплан и примитивный дирижабль могли проникать глубоко во вражеский тыл и атаковать гражданское население в городах. Мы видели, как бомбы разносят в клочья городские постройки того времени, обращая в прах и прикованных к постели стариков, и беспомощных младенцев в колыбелях. Мы видели охваченные паникой толпы, ищущие укрытия в подвалах и тоннелях. На ранних стадиях воздушной войны использовались только взрывчатые вещества, но затем появились усовершенствованные газовые бомбы. Для тех, кто не участвовал в боевых действиях и жил в тылу, помимо взрывов авиационных бомб, пламени и разрушений, добавилось мучительное удушье.

Очень интересной новинкой Великой войны была подводная лодка. Сначала ее использовали против боевых кораблей, а затем обратили против любых морских судов. У нас имеется яркое описание того, как «Лузитанию» атаковали без предупреждения и потопили. Утонули 1198 мужчин, женщин и детей. По меркам того времени это был великолепный и роскошный корабль. Тогдашние писатели нашли в случившемся зловещую символику. Свет, комфорт и уверенность погрузились в ночную пучину отчаяния и безнадежности. Многим тогда казалось, что все достижения цивилизации образца XIX века отправились на дно вслед за «Лузитанией».

Служба на ранних подводных лодках изматывала людей до предела. Субмарина являлась продуктом войны, и ей были присущи все недостатки изобретений, едва-едва претворенных «из чертежа в сталь». Внутри не было ничего от безопасности и комфорта больших подводных барж, которые сегодня используются для обслуживания шахт на дне Средиземного моря и Атлантического океана. С прекрасно отрегулированными системами давления и неограниченной глубиной погружения эти современные машины, скорее, способны ввести в заблуждение, нежели просветить нас относительно возможностей примитивных подводных лодок Великой войны. Подумать только, они не могли погружаться глубже ста метров; ниже под давлением водной массы пластины прогибались и стыки между ними начинали протекать. Соленая морская вода могла повлиять на аккумуляторы, откуда выделился бы газообразный хлор и неизбежно отравил членов экипажа. Ниже ста пятидесяти метров эти хрупкие машины разрушались полностью. Воздух при погружении быстро загрязнялся, несмотря на наличие сжатого кислорода. Постоянная конденсация выдыхаемой влаги приводила к большому дискомфорту. Под водой можно было двигаться не более двух суток за счет энергии электрических батарей, но затем нужно было обязательно всплывать на поверхность и несколько часов заряжать эти батареи за счет работы двигателей внутреннего сгорания. Вооружившись стрелковым оружием, минами, бомбами и торпедами, подводники намеревались преследовать и уничтожать надводные корабли противника.

Это была трудная и невероятно опасная задача. В морской глубине подводники были невидимы, но и слепы. Под самой поверхностью они имели очень ограниченный обзор за счет перископа. На поверхности же у них имелась возможность видеть все вокруг, но теперь они сами легко обнаруживались с надводных кораблей. По этой причине экипажи сомнительно грозных и нелепо хрупких устройств в условиях крайнего дискомфорта и нехватки воздуха в погруженном состоянии подкрадывались к своим жертвам фактически на ощупь, а чтобы убедиться в поражении цели, приходилось всплывать и подвергать субмарину огромному риску попасть под убийственный ответный огонь. Стальная шкура у этих уязвимых монстров была очень тонкой; подлодку обычно уничтожали одним-единственным точным попаданием из орудия. Часто при погружении она невольно выдавала свое местонахождение пузырьками газа и утечками нефти.

Несмотря на многочисленные сложности, подводные лодки доказали, что являются очень эффективным оружием, особенно в руках центральноевропейских держав. Подводники утопили великое множество кораблей и убили десятки тысяч человек. Постепенно методы противодействия этому зловещему оружию улучшились. За субмаринами стали охотиться целые флотилии, а также боевые корабли класса «Q», замаскированные под гражданские суда. Подлодку выманивали на поверхность, а затем опускали фальшборт и открывали огонь, поэтому вскоре субмарины перестали бросать вызов даже тем судам, которые выглядели совершенно безобидными. На возможных путях следования подводных лодок выставлялись мины, а поперек гаваней и каналов устанавливались противоторпедные сети. За подводными хищниками следили с самолетов и дирижаблей; при обнаружении передавали сигнал эсминцам, которые быстро устремлялись к добыче. Для более эффективного обнаружения стали использовать хитроумные средства прослушивания. По субмаринам стреляли с поверхности, таранили их, преследовали «глубинными бомбами», которые деформировали обшивку и приводили к затоплению лодки, даже если взрыв происходил на расстоянии в десятки метров.

Такими, вкратце, являлись условия ведения подводной войны в 1917–18 годах. До окончания боевых действий находились те, кто уничтожал и топил, и соответственно за ними самими охотились, уничтожали и топили. Строительство и выпуск подводных лодок никогда не прекращались. Люди погружались в холодное заточение, в вечную тревогу о мине или таране, в дрожащую угрозу далекой глубинной бомбы, в разумную вероятность мучительной смерти, от которой не спасет никакая человеческая помощь. Немногие субмарины возвращались в свои гавани с десяток раз; куда больше уходили в свое первое плавание и исчезали навсегда. Одни только немцы потеряли двести подлодок; каждая потеря – это боль, трагедия, страдание и отчаяние. Ближе к концу противники заявили, что экипажи теряют боевой дух. Все чаще происходили случаи, когда экипаж неповрежденной субмарины сдавался в плен, считая себя загнанным в угол. Молодые командиры демонстрировали растущую тенденцию возвращаться в порт для незначительного ремонта или даже вообще под самым смехотворным предлогом. Но в целом невообразимая героическая покорность нашего вида оставалась прежней; люди продолжали служить. Немцы предоставили особенно обильную часть плоти на этот особенный алтарь. Послушные и дисциплинированные, они отдали честь и понесли свою ношу вниз по лестнице в этот мягко покачивающийся неуклюжий механизм убийства, которому было суждено стать их общим гробом.

Послушание приводит нас к одному из самых фундаментальных уроков, какие преподала человечеству Великая война: осознание даже самых очевидных новых условий пробивается чрезвычайно медленно сквозь пелену привычного принятия. Миллионы человеческих существ с открытыми глазами пошли на рабство, издевательства, лишения, страдания и резню, безропотно и даже с какой-то фаталистической гордостью. Повинуясь диктату самых слепых предрассудков и самых бессмысленных привязанностей, они делали все возможное, чтобы убивать людей, по отношению к которым у них не было никаких обид. Этих людей самих, в свою очередь, доблестно убивали, сражаясь до последнего. Тома «картин войны» пугают наше воображение колоссальными масштабами массовых убийств. После того, как французы понесли в начале войны огромные потери, а русские – в битвах при Танненберге и на Мазурских озерах, вскоре наступила тупиковая ситуация, прозванная периодом окопной войны. Потери на Западном фронте сократились. Боевые действия свелись к артиллерийским дуэлям, перестрелкам из пулеметов и винтовок и мелким рейдам, которые сопровождались ожесточенными рукопашными схватками. На Востоке у русских заканчивались боеприпасы. Тем не менее, русские удерживали свои окопы только благодаря великому человеческому мученичеству. К концу 1914 года Россия потеряла более миллиона своих солдат, но оставшиеся в живых все же продолжали подчиняться приказам. В отдаленных от Европы регионах проходили мелкие военные кампании. Среди «картин войны» имеется ужасающий рассказ о страданиях нескольких тысяч простых британских солдат, попавших в плен к туркам в Куте на территории Месопотамии (при этом генералы и другие офицеры, повинные в сдаче, чувствовали себя в плену более чем комфортно; им даже было позволено развлекаться). В последующих отчетах почему-то отсутствует то негодование, которое выражали британские солдаты.

В 1916 и 1917 годах во Франции англичане и французы периодически возобновляли широкомасштабные военные действия. Недавно обученные британские подразделения наступали сомкнутым строем. Генералы, которые выстраивали подчиненных в такие порядки, не могли не знать, какая участь солдат ожидает. Если, конечно, не считать их полнейшими имбецилами. Если же они не были слабоумными, то, значит, преступно не желали учиться и оставались слепы душой к страданиям и утратам. Менталитет этих людей все еще остается предметом обсуждения. Бедные мальчики, которыми они командовали, шли вперед плечом к плечу, волна за волной, а шрапнель и пулеметные очереди рвали их на части. В батальонах, где численность обычно составляла шестьсот-семьсот бойцов, сквозь заградительный огонь прорывалась едва ли сотня. После яростной рукопашной схватки с применением штыков солдаты попадали в немецкие окопы, где и сдавались в плен. Небольшие изолированные группы в воронках от снарядов удерживали захваченные позиции в течение нескольких дней. Так погиб цвет целого молодого поколения, собранный из сотен тысяч фамилий, более или менее любимых и образованных. Этот цвет – цветок – нежный василек завербовали, обучили и бросили на поля сражений только лишь затем, чтобы он в итоге превратился в гниющую мясную груду, пожираемую крысами. На протяжении многих месяцев, как показывают фотографии, солдаты стройными рядами продолжали продвигаться вперед; они поднимались и падали, и снова поднимались, чтобы броситься в атаку. При ближайшем рассмотрении все это выглядело не более чем испорченностью. Костлявые руки, безглазые глазницы, разлагающиеся лица.

Британский главнокомандующий в своих депешах не преминул превознести мужество своих потерянных батальонов и выставить эту чудовищную трагедию величайшей победой. В ходе июльского наступления было завоевано несколько миль бесполезной земли и взято в плен с десяток немецких солдат. В плен к немцам попало вдвое больше британцев, но в депешах об этом упоминать не стали.

Ужасающая природа этой невиданной катастрофы наружу просачивалась очень медленно. Британская цензура действовала весьма эффективно, и генералы, больше ни на что не способные, лгали великолепно. Ла-Манш позволял легко скрывать неудобные события от британской общественности. На британские войска это производило особенное впечатление. У солдат появлялось ощущение, будто они находятся в другом мире, весьма отличном от «дома», в мире войны, где жестокость и множество других ужасных вещей становятся нормой. В самом деле, эта чудовищная бойня была задумана и проведена не просто без бунтарских настроений, но даже без едва слышного ропота со стороны родителей, родственников, друзей и выживших товарищей. Сонмы жертв, павших понапрасну, так и не вызвали у народа желание роптать.

Командующие русскими армиями в Австрии, Армении и других странах объявляли о столь же дорогостоящих и героических победах, а немцы и австрийцы допускали в своих заявлениях самые немыслимые противоречия. Там тоже проигрывали достаточно чудовищно, хотя и в меньших пропорциях, чем их противники. В следующем году (1917) послушные, как всегда, англичане с немного улучшенной тактикой снова приступили к крупным наступательным операциям.

Но теперь во французских войсках проявилось движение пробуждающегося разума. Французские солдаты находились среди знакомых вещей, ближе к своим домам и в меньшей степени отрезаны были от подрывного влияния, чем англичане. Генерал Робер Нивель, в то время главнокомандующий французской армией, провел то, что Черчилль назвал «экспериментом», в результате которого погибло в общей сложности около двух тысяч человек. Речь шла о продвижении плотных масс пехоты по открытой местности под интенсивным огнем. Через час, как рассказал лейтенант Ибарнегарай (во время дебатов во Французской палате, июнь 1917), все они превратились в «сумасшедшую толпу», где утратился всякий порядок и стерлись отличия по званиям. Раненых было чуть менее 15 000, то есть в семь раз больше, чем убитых. Большинству пострадавших в течение трех дней не уделялось должного внимания. Это приводило к гангрене, ампутациям и тысячам смертей, которых можно было избежать. А потом пришло понимание, что и человеческому терпению рано или поздно наступает предел. Французская дивизия, которой приказали продолжать эту бессмысленную жертвенность, отказалась идти в бой. Черчилль сказал, что это «глубоко обеспокоило», доставило боль и привело в уныние каждого разумного сторонника войны. Это конкретное подразделение уговорили передумать. По словам Черчилля, в дальнейшем оно наравне с остальными участвовало в боевых действиях, но сам дух его сопротивления начал распространяться вокруг.

Следующим признаком пробуждающейся вменяемости стал крах гротескного русского самодержавия. Мы уже говорили об умственном и моральном упадке царизма в нашем общем исследовании вырождения монархии. Глубоко прогнившее правительство рухнуло в одночасье. Обширнейшую страну охватил хаос. В течение нескольких месяцев призрачные имитации западных революционеров, вдохновленные воспоминаниями о Французской революции и легендами о британской парламентской мудрости, оккупировали столицу. И все это происходило на фоне скопившегося за долгие месяцы категорического нежелания русского народа вести братоубийственную войну дальше. Тем не менее, первое республиканское правительство во главе с Александром Керенским, красноречивым политиком, имевшим юридическое образование, оказалось неспособным ни вести войну, ни положить ей конец. Стал распространяться приглушенный призыв к «миру путем переговоров» во всех воюющих странах. Это был крик, который не смогли заглушить ни самые строгие репрессии, ни самое тщательное сокрытие в прессе. Была предпринята попытка созвать что-то вроде мирной конференции радикалов в Стокгольме, а затем в России произошла вторая революция, которая привела к власти коммунистическую организацию; и потому, что не существовало никакой другой альтернативы, а еще потому, что она ясно и уверенно обещала мир – мир на любых условиях. Русские армии растаяли по одному лишь ее сигналу; люди устремились домой. Германские военачальники на Востоке обнаружили, что окопы перед ними никто не защищает, и со всей учтивостью приветствовали русских офицеров старого режима, спасаясь от запоздалого негодования собственных солдат.

В 1917 году человечество, казалось, начало пробуждаться и осознавать весь тот кошмар, что принесла ему масштабная бойня. Мятежи вспыхнули в шестнадцати французских армейских корпусах, было задействовано 115 полков. Избранные солдатские советы направили делегатов в Париж требовать разумного плана завершения боевых действий. По словам Пьера Лаваля, последнюю надежду отчаявшиеся солдаты возлагали на Стокгольм. Разочарование сделало жизнь невыносимой. Буря утихла, когда в войну вступили Соединенные Штаты. Державы, контролировавшие западный мир, получили возможность продвигать свои ужасные навязчивые идеи еще целый год.

«Картины войны» для потомков пером, карандашом и с помощью фотоаппарата посвящают целый том (XXI) трагедии русского пехотного корпуса во Франции. Пятнадцать тысяч русских были направлены туда в 1916 году. Их снарядили, вооружили и поставили на одну линию с французскими армиями. Многие из этих бедолаг едва ли улавливали разницу между французом и немцем, и предполагаемые цели войны находились далеко за пределами их понимания. Но они услышали о революции в своей стране и решили обдумать свое отношение к происходящим событиям. Они выбрали солдатских представителей и поставили на голосование вопрос о своем дальнейшем участии в войне. Это случилось прямо накануне «эксперимента Нивеля». Они выбрали то, что показалось им великодушием, и пошли в бой. Французское командование попросту использовало их в качестве пушечного мяса; около шести тысяч человек были убиты или ранены. Остальные взбунтовались. Французы окружили этих беззащитных людей и открыли по ним огонь. Фотографии с ужасающими подробностями этой бойни – в то время фотографии были припрятаны и обнародованы гораздо позже – приведены в уже цитированном резюме.

В течение года французы теряли уверенность в боевом духе своих людей и больше не отваживались проводить крупные наступательные операции, но их союзники бросили еще 400 000 человек в битву при Пашендейле против 300 000 немцев. Весной немцы предприняли широкое наступление на Западе, которое на начальных этапах развивалось успешно, а затем захлебнулось. Противники немцев, усиленные новыми армиями из Америки, через новую кровь добились ужасной окончательной победы. За последние девять месяцев конфликта было убито больше людей, чем за весь предыдущий год. С 21 марта 1918 года по 11 ноября того же года британцы потеряли 830 000 человек, французы и бельгийцы – 964 000, а немцы – 1 470 000. В Европу прибыло два миллиона американцев, но из них в боевых действиях фактически приняла участие лишь половина. Американские потери составили не менее 350 000 человек. Португальский и другие контингенты также внесли свой вклад в список погибших, но точную численность этих незначительных сил мы сегодня назвать не в состоянии.

Это грубый анализ военных действий того времени. Но «картинам войны» посвящены три тома, пожалуй, самые ужасающие среди всех остальных. В этих трех томах изложены различные детали боевых действий, во время которых пострадало и погибло множество людей. Эти три тома, как микроскопические срезы в книге анатомических образцов, показывают нам, как из выбранного тканевого кусочка формируется текстура целого. Выбранные другими людьми, маленькие фигурки увеличивались, писали, разговаривали или несли фотоаппарат, чтобы представлять безымянные миллионы, не оставившие никаких записей. Мы располагаем историями о людях, на несколько дней оставленных между своими и неприятельскими траншеями, мучимых жаждой и задыхающихся от зловония, что источала их собственная разлагающаяся плоть. И все-таки эти люди выживали, чтобы поведать нам свои истории. Мы располагаем историями о тех, кто падал на груду гниющих мертвецов и неподвижно лежал там, задыхаясь. И о тех, кого травили газом. Сами газовые смеси становились весьма разнообразными. Даже если человеку каким-то чудом посчастливилось выжить после газовой атаки, он навсегда оставался инвалидом. Мы располагаем описаниями грубой хирургии того времени и психических расстройств, посредством которых ум убегал от реальности. Также имеются ужасающие фотографии изувеченных людей, безликих, искалеченных, гротескно искаженных, и автобиография ослепшего («В ожидании моего приветствия» Фрица Шиффа, 1923). Десятки тысяч этих несчастных фрагментов человечества следовало надежно спрятать в специально отведенных учреждениях и держать там до самой смерти; таких ужасающих, жалких и безнадежных. Мир забыл о них прежде, чем те умерли.

Между тем искажение душ оказалось еще более ужасным, нежели искажение тел. Одним из самых зловещих элементов в этом кошмарном скоплении реальностей явилась лекция об использовании штыка, которую случайно напечатали, а затем перепечатали антивоенные пропагандисты, поэтому она сохранилась для нас, прочитанная сержантом-майором Франклином английским курсантам в Лондоне. Для нас она совершенно непостижима – настоящий уникум свирепости. Мы с трудом можем поверить, что этот человек, произнося эти слова, не был пьян и не был сумасшедшим. Свои высказывания он сопровождал шутками-прибаутками, а командиры сердечно благодарили его за выступление. Им тогда казалось, что он просто выражает дух военной службы, как это тогда понималось.

«Увидели раненого немца, – говорил он, – заколите его, и дело с концом».

Он категорически возражал против взятия противника в плен. Считал, что неприятельских солдат необходимо немедленно умерщвлять сразу после того, как те сдались. Он с симпатией и одобрением рассказал, как капрал под его началом зарезал нескольких немецких мальчишек.

«Могу я ими заняться?» – спросил капрал, указывая на обезоруженных врагов.

«Валяй», – ответил сержант-майор.

Когда дело «было сделано», искренне настроенный капрал, будучи недавно выпущенным заключенным из Дартмурской тюрьмы, вернулся к сержанту-майору очень довольный и польщенный похвалой, и, все еще находясь под впечатлением содеянного, обсудил с ним технические сложности быстрого извлечения штыка из плоти. Увы, не получалось молниеносно переходить от одной жертвы к другой!

Вот вам то духовное состояние, в которое война приводит человека. Таких, как сержант-майор Франклин, имелось множество во всех действующих армиях. Да, мы можем легко процитировать опубликованные английские документы, тогда как в других странах свободы было куда меньше. В целом англичане являлись такими же кроткими солдатами, как и все остальные. Страх и жажда крови, это очевидно, быстро и полностью уничтожают все медленно приобретаемые ограничения и терпимость социального порядка у любой породы человека. История не должна писаться в розовых тонах. Пленные были не просто заброшены, и с ними не просто плохо обращались. Многих замучили до смерти для устрашения остальных; других же по причине совершенно бессмысленной жестокости. Также существует серия фотографий отвратительно изуродованных тел; изуродованных и непристойно выставленных на всеобщее обозрение. Причем одних фотографировали после смерти, а других незадолго до нее. Все эти миллионы вышли из цивилизации и окунулись в смрад войны. И они спустились к чему-то более гнусному, чем скотство.

Осень 1918 года принесла уверенность в окончательном поражении Германии. Военная энергия этой страны иссякла. По причине жесткой блокады везде царили нищета и голод. Дисциплина резко ослабла; страна наполнилась дезертирами. Высшее немецкое командование оказалось теперь, как и его противники, не в состоянии бросать людей в атаки. И оно даже не могло заставить их сопротивляться чужому наступлению. Теперь солдаты захотели сдаться, даже с риском попасть в лапы к капралам-экспериментаторам из Дартмура.

Однако повсюду, где еще сохранялись верность и послушание, люди по-прежнему безжалостно приносились в жертву Высшему командованию. «Картины войны» (том XXVII, 23842 и далее) показывают в окопах немецких пулеметчиков, которые пытаются защититься от наступающих британских и американских войск. Эти люди позволили накачать себя наркотиками и приковать к оружию. Они продолжали стрелять и убивать, пока к ним не подошли вплотную. Вряд ли они могли ожидать от противника какого-то милосердия. Их закололи штыками или вышибли мозги. Пулеметчики сполна заплатили за изобретения своих хозяев. А еще они платили за всеобщую ненависть к Германии, широко применявшей газовые атаки. Остатки бессмысленной преданности ничего не могли противопоставить нарастающему давлению, которое, наконец, истощило Германию. В ноябре кайзер, повелитель войны, бежал. Страна согласилась на унизительное перемирие, и немецкие армии в беспорядке хлынули домой, неся на подошвах сапог революцию.

На этой «революционной» ноте наш рассказ пора заканчивать. В заключение стоит лишь отметить поражение и деморализацию итальянских армий в битве при Капоретто, когда 800 000 человек были убиты, ранены, взяты в плен или (наиболее разумные) «разошлись по домам». Нет надобности описывать морские сражения, последним и главным из которым стал Ютландский бой. Последним он стал, потому что германские адмиралы оказались перед угрозой мятежа, в случае если попытаются снова вступить в морскую схватку. Принесла ли битва победу британцам, так и осталось спорным вопросом. Полемика на эту тему улеглась во время Польских войн.

В томах «картин войны» содержится множество фотографий и рассказов о морских баталиях. Например, серия снимков британского крейсера «Дифенс» в Ютландском сражении. Боевой корабль на полном ходу пытался добить разбитый и тонущий германский линкор «Висбаден». Натиск этого свирепого механизма потрясал. Он выглядел непобедимым и всепоглощающим. В нем сияло неоспоримое великолепие. Несколько внезапных ослепительных вспышек показали, что на помощь умирающему линкору пришел другой линкор. Все решилось в одно мгновение. Британский крейсер взорвался и исчез. На его месте остались только столб дыма, падающие обломки и водяные брызги. Погибло 800 человек.

Этим фотографиям нет конца.

Но давайте вернемся к нашей фразе о «революционной» ноте. Это ключ ко всей ситуации того времени. Отвращение к войне в мире было огромным, если не на первых этапах, то, безусловно, еще до того, как наступил второй год. Это вызывало омерзение. В событиях еще не проступила сокрушительная решимость, способная захватить воображение. Даже великое Ютландское морское сражение, с точки зрения зрелищности, закончилось полным провалом. Сравнительно небольшое количество решительных воинственных личностей сохраняли способность заставлять остальных людей испытывать ужасные страдания. Война соответствовала господствовавшим идеям того времени. Но, с другой стороны, сотни миллионов людей, чье изумление и смятение с каждым днем усиливались по мере того, как ужас разворачивался за пределами ужаса, не имели представления о каком-нибудь альтернативном способе жить, который позволял бы укрыться от безжалостных последствий извращенных дум.

Крик «Конец войне!» не привел ни к чему полезному, потому что не давал никаких указаний на то, чем следует заменить воюющие правительства и кто должен осуществлять разумный контроль над человеческими делами. Мир, которого жаждали массы, пока еще представлял собой лишь невыразительный негатив. Но мир должен стать позитивной вещью, задуманной и устойчивой, ибо мир менее естественен, чем война. Мы, те, кто добился Pax Mundi, знаем, насколько сильными и решительными, насколько хорошо экипированными и бдительными должны быть хранители мира.