Нет ни рывка, ни звука, ни намека на материальный толчок. Мы в Лондоне и одеты по городской моде. Угрюмый рев Трафальгарской площади наполняет наши уши…

Я осознаю, что стою у железной скамьи, неудобной, грязной, с уродливым рисунком, на громадном залитом серым асфальтом четырехугольнике, а около меня ботаник с изумлением смотрит на бедную, грязную, оборванную старуху, которая протягивает ему коробку спичек:

– Боже, как она ужасна и несчастна!

Он механически берет спички, опускает монету в ее грязную руку, оборачивается ко мне.

– Я говорил вам – прошлое всесильно, – продолжает он. – Эти мечты…

Он не заканчивает. Он, видимо, раздражен и взволнован.

– С вами трудно иногда разговаривать, – говорит он. – Ваши фантазии так захватывают…

Он опять умолкает, а минуту спустя, запинаясь, продолжает:

– Ладно, не будем лучше говорить о таких вещах. Не будем говорить… о ней.

Он умолкает, но между нами висит что-то недоговоренное.

– Но… – начинаю я и останавливаюсь.

Это минутное молчание вдруг отрезвляет, и моя греза об Утопии вдруг покидает меня – стекает, точно вода с промасленной плиты. Конечно, мы пообедали в нашем клубе, вернулись из Швейцарии – не на поезде мечты, а на обычном экспрессе. Мы говорили с ним про эту даму в Люцерне, в которую он влюблен, и я, по всей вероятности, несколько по-иному, чем обычно, отнесся к его истории.

– Вы поймите, – упрямо твердит ботаник, – мы все живем прошлым. Прошлое всесильно. Оспаривать это невозможно.

– Вы правы, – говорю я, – правы. – Я повторяю это с какой-то идиотской покорностью.

– Вы всегда рассуждаете так, как будто можно окончательно отрешиться от прошлого. Неужто думаете, что возможно позабыть прошлое, перемениться и стать другим человеком? В этом убеждении – ваша слабость, уж не осудите за откровенность. Вы этого не поймете лишь потому, что вы не испытали таких страданий, как я. Ваша жизнь протекала легко, и вы – вы жестокий.

Я не отвечаю. Он тоже умолк, очевидно, для того, чтобы перевести дух. Я догадываюсь, что в наших рассуждениях о его делах я, вероятно, зашел слишком далеко, и это возмутило его. Может быть, я недостаточно почтительно отнесся к его тоске.

– Умей вы, – бросает он, – глядеть на мир с точки зрения другого…