Еще в Люцерне я спорил с ботаником о расовом вопросе.

– Но ведь не захотели бы вы, чтобы ваша дочь вышла замуж за китайца или негра? – воскликнул он с ужасом.

– Разумеется, – спокойно ответил я ему, – если, говоря о китайце, вы имеете в виду отвратительное грязное существо с косой и длинными неопрятными ногтями, а негра представляете себе еще более отвратительным и вонючим. Но ведь это только доказывает, что ваше воображение слишком слабо, чтобы отделить негра или китайца от искусственно привитых ему невежеством и суеверием привычек.

– Оскорбление – не аргумент, – отрезал ботаник.

– Я не собирался оскорблять, но вы странно понимаете этот вопрос, – успокоил его я. – Ведь разговор идет о расе, а вы поднимаете вопрос о неравном развитии. Конечно, вы не пожелаете, чтобы ваша дочь вышла за вороватого ниггера, но также вы не отдадите ее и за английского косоглазого горбуна или за пьяницу-извозчика, несмотря на чистейшую нормандскую кровь, которая течет в их жилах. На деле очень немногие благовоспитанные английские девушки совершают подобную неосмотрительность. Однако вы не возражаете против людей вашей расы, несмотря на то, что среди них есть и пьяницы, и хулиганы – и к чему тогда предубеждаться против негров? Конечно, процент грязного отребья среди них – стабильно выше, но даже этим они не заслуживают огульных суждений. Можно осудить большинство, но зачем же – всех без разбора?

– Что негр, что китаец – непотребные партии для английской женщины.

– Но, как показывает колониальная практика, английский мужчина почему-то не брезгует ни африканками, ни китаянками.

– Ну, знаете ли. – Ботаник слишком возмущен, чтобы возражать. Я уже начинаю жалеть этого закоренелого идеалиста.

– Попробуйте ясно представить себе, – говорю я, – условия жизни в Утопии-модерн, и вы перестанете негодовать. Прежде всего, китаец будет говорить на одном и том же языке со своей будущей женой, к какой бы она расе ни принадлежала, будет носить общепринятый в Утопии костюм, воспитание его ничем не будет отличаться от воспитания европейских соперников, их традиции будут его традициями. К тому же в Утопии жена ведь не особо-то и зависит от мужа.

– Вздор! Тогда ее всякий смог бы обидеть, унизить, обесчестить. Нет такого сильного горя, от которого слабая женщина могла бы спастись одна, без поддержки любящего мужа.

– Вы забываете, что мы в Утопии, – проговорил я успокоительным тоном. – Здесь ведь не то что на Земле. Конечно, среди грубых, простых, не принадлежащих к ордену людей найдутся и такие, что допустят себя до такого поступка. Несомненно, вы встретите и кутил, и прожигателей жизни – то есть, другими словами, недалеких и слабосильных людей, которые хотя бы ценой нанесенных ближнему оскорблений стараются создать себе некоторое занятие и приобрести известность. Но здесь будущее не за ними. Увы, все, что их здесь ждет – это… – Я многозначительно указал на почву у себя под ногами. – И заметьте – по естественнейшим причинам!

Несколько минут ботаник молчал, затем он не без торжественности обернулся ко мне:

– Ну, знаете, я очень доволен, что я не постоянный житель этой Утопии, особенно если наши дочери должны выходить здесь замуж за готтентотов. Очень доволен!

И он повернулся ко мне спиной.

Ну, скажите, разве я говорил ему что-либо подобное?

Однако, как бы там ни было, придется все-таки терпеть его самого и его рассуждения. Не вижу пока возможности отделаться от него. Как уже не раз замечено, предшественники отправлялись в свои Утопии в гораздо лучшей компании, чем я.