Над сферой стихийных желаний и потребностей душа человека пребывает в постоянном колебании меж двух конфликтующих импульсов: желанием утвердить свои индивидуальные различия, желанием уникальности и страхом одиночества. Человек хочет выделяться, но не слишком, и, наоборот, стремится слиться с группой, с каким-то большим числом, но не безгранично. Сей мучительный компромисс проходит нитью через все аспекты жизни: люди следуют моде и в то же самое время отворачиваются от заготовленного для них общего мундира во всех отраслях своей деятельности. Предрасположение к образованию групп и к изобретению новых групповых образований – одно из свойств человеческой натуры, одна из великих естественных сил, которые должны быть использованы государственными деятелями – и против которых в то же самое время эти деятели должны устраивать прочные плотины. Предметом социологии является изучение этих группировок, бытующих как в реальности, так и в идеале, на которых в значительной степени основываются взаимные отношения друг к другу, личное поведение и политические расчеты людей.

Род и свойство группировок, к которым тяготеют те или иные мужчины и женщины, определяются отчасти – силой и восприимчивостью личного воображения, отчасти – духом идей, которые в рассматриваемый срез времени господствуют в обществе. И мужчины, и женщины выказывают большое разнообразие стремлений в этом отношении, в зависимости от врожденного или благоприобретенного предрасположения к той или иной общественной группе. Естественным социологическим стремлением человека, по-видимому, является порыв сгруппироваться по племенам, избираемым довольно неопределенным критерием – точно так же собаки, каким бы унизительным ни показалось сравнение, сбиваются в стаи. Следите за руками – как собаку можно «переориентировать» на верность хозяину вместо склонности к группировке, так и социализирующий порыв человека может быть перевоспитан и более того – преображен. Границы такого преображения определяются силой и широтой личного воображения каждого индивидуума, а также его потребностью в ответных симпатиях со стороны других индивидуумов.

Высокоразвитый и зрелый разум может стремиться к общению исключительно с существом, столь высоким, далеким и неопределимым, как Бог, или со столь же туманной категорией – человечеством, или с таким бескрайним представлением, как сущность вещей. Я говорю: «может», но сомневаюсь, что столь экзальтированное стремление будет постоянным. Конт в своей «Позитивной политике» очень откровенно выставляет свою душу напоказ, и любознательный исследователь может проследить, как, честно стремясь к слиянию с высшим существом, под которым он понимает человечество, он постоянно суживает это представление до пределов спроектированной им «Западной Республики» цивилизованных людей, зачастую даже – до пределов весьма неопределенной группы сторонников-позитивистов. Христианская церковь с ее историей развития орденов и культов, сект и схизм, летопись высшего общества с его клубами и группами, политическая история каждого государства с ее интригами и тайными кабинетами – не свидетельствуют разве они о душевной борьбе отдельных лиц, стремящихся к широким союзам, но определяющих широту этих образований в зависимости от широты и силы своего воображения.

Государственный деятель, для себя так же, как и для других, обязан считаться с этим неравенством человеческих способностей и с необходимостью действительно существующих и воображаемых «обществ» для поддержания людей в их стремлении поддерживать мировой порядок. Он должен быть социологом, непрестанно постигающим и оттачивающим науку человеческих группировок и их отношений к мировому государству, к которому стремится его разум. Он обязан поддерживать развитие социальных идей, которые ведут к группировкам, облегчающим процесс цивилизации, и в то же время – должен стараться разъединять союзы и обесценивать такие социальные идеи, что поддерживают единение отдельных лиц, настраивая одни группы против других. Государственный деятель должен знать, что в мире очень мало людей, способных к устойчивому союзу, что даже один и тот же человек в противоположных обстоятельствах может переходить от одного союза к другому, совершенно не похожему на предыдущий. С точки зрения государственного зодчего, наиглавнейшее значение стремления объединиться в группы заключается не в том, чего оно обязательно требует, а в том, против чего оно имплицитно восстает. Человек в своем естественном состоянии не сознает даже, что он группируется с другими людьми, если группировка не направлена против чего-либо. Если он принадлежит к какому-либо племени, то он хранит верность этому племени и неразлучно с этим ощущает страх, ненависть ко всем тем, кто не принадлежит к племени. Племя всегда пассивно враждебно, а иногда и активно враждебно к человечеству, стоящему за пределами племенной группы. По-видимому, с групповой идеей неразлучна антиидея, являющаяся как бы необходимым продолжением первой. Когда мы считаем желательным существование класса А, то одновременно существование класса не-А представляется нам нежелательным. Оба представления так же неразрывно связаны друг с другом, как мускулы на наших ладонях, заставляющие четвертый палец прижиматься к ладони, когда мы прижимаем к ней мизинец.

Все действующие боги, все боги, которым действительно поклоняются – племенные, и всякая попытка универсализировать идею Бога влечет за собой дуализм и наличие дьявола как моральную необходимость.

Когда мы начинаем исследовать групповые идеи настолько, насколько это дозволяет несовершенный аппарат современной социологии, в умах почти всех наших цивилизованных современников отмечаем жутко мудреную путаницу: например, на хамелеоновой поверхности разума моего друга-ботаника сталкиваются всевозможные групповые идеи. Он всей душой на стороне ботаников-систематиков, которых он ставит много выше ботаников-физиологов – тех он считает вредителями. Но одновременно у него сильная симпатия ко всем ботаникам и даже к биологам – их он ставит значительно выше всех физиков и математиков, считая последних глуповатыми и неповоротливыми. Вместе с тем он положительно настроен ко всем тем, кто занимается естественными науками – философов, психологов, социологов и литераторов он считает дикими, бесполезными и распущенными людьми. Но еще у него сильная симпатия ко всем образованным людям в принципе – их он противополагает рабочим, считая последних тунеядцами, лгунами, пьяницами, недалекими и грубыми людьми.

Однако если рабочих вместе с образованными людьми объединить в одну группу по признаку «англичане», в которую, замечу, ботаник включает и шотландцев, и валлийцев, то он ставит их выше всех остальных европейцев… и так далее.

Во всех этих групповых идеях замечается одна из главных погрешностей человеческой мысли, вызываемая навязчивой идеей классификации. Потребность делить человечество на классы влечет за собой необходимость придумывать неверные и преувеличенные контрасты: нет класса, как бы случайно ни было его появление, которому мы не приписывали бы ярких отличительных от других классов признаков. Если рыжий – то бесстыжий, если конопатый – значит, кого-то там убил лопатой. Доверия достоин только социал-демократ, ирландцы все как один выпивохи да выдумщики, англичане любят чай и циничны от природы, а француз ни дня не проживает, чтобы не съесть лягушку. К нелепым стереотипам многие здравомыслящие и почтенные люди относятся с большим доверием и готовы даже руководствоваться ими в своих суждениях. А когда есть собственный класс, когда он выражает одну из совокупностей, к коим люди относят собственную деятельность, тогда склонность разделить все качества между этим классом и противоположным ему и напичкать свой собственный класс всеми желательными отличиями становится подавляющей.

Философов учат с подозрением относиться ко всем подобным обобщениям; утопистов, надеюсь, учат всячески им противостоять, ибо грубые классификации и ложные обобщения – проклятие всей организованной человеческой жизни.