– У нас теперь два Канона: прекрасный Канон первоначального издания и второй, в чей состав вошли творения людей, живших после наших основателей и даже живущие и в настоящее время. Нормированное знание обоих Канонов является четвертым условием, которому должен удовлетворять каждый Самурай.

– Но это должно вносить некоторое однообразие в направление ваших мыслей?

– Канон задает тон всему миросозерцанию в Утопии. Значительная часть его читается и изучается в школах. Наряду с условиями умственного развития или интеллектуальности ставится условие физическое: Самурай должен быть человеком вполне здоровым телесно, с хорошим развитием. Мы не допускаем в свою среду людей слишком толстых, слишком худых и тщедушных, со слабыми нервами – их мы заставляем тренироваться. Наконец, кандидаты и кандидатки в Самураи должны быть совершеннолетними.

– И сколько ему должно быть лет, я так и не уловил – двадцать один год или двадцать пять?

– Предельный возраст менялся неоднократно. Сперва он равнялся двадцати пяти годам – в особых случаях требовалось и больше, – затем была назначена однозначная планка в двадцать пять лет для мужчин и двадцать один год для женщин. И вновь сейчас тенденция склоняется к повышению порога принятия – мы вовсе не хотим пользоваться юношескими восторженными побуждениями. По крайней мере, люди одинакового со мной образа мыслей этого не хотят. Мы хотим, чтобы наши Самураи были людьми опыта и определенных зрелых убеждений. Гигиена и жизненный распорядок быстро отодвигают границы старчества и смерти. Люди у нас сохраняются здоровыми и крепкими до восьмидесяти лет и дольше, незачем подгонять молодежь – пусть испробует чашу любви, вина и песни, пусть почувствует укусы чувственного желания и поймет, с каким дьяволом ей придется бороться.

– Но есть же юноши, уже и в девятнадцатилетнем возрасте сознающие действительную ценность всего истинно прекрасного.

– Они могут во всяком возрасте соблюдать Правило, не пользуясь предоставляемыми им привилегиями, но совершеннолетний взрослый человек, присоединившийся к ордену и затем нарушивший Правило, изгоняется из ордена навсегда. До двадцатипятилетнего возраста допускается раскаяние нарушителя Правила.

– А что же запрещается этим Правилом?

– Очень многое. Некоторые незначительные удовольствия не приносят большого вреда, но тем не менее мы запрещаем их, чтобы не допускать в нашу среду людей, слишком снисходительно относящихся к самим себе. Мы полагаем, что внутреннее достоинство человека выигрывает от воздержания даже от незначительных соблазнов и во всяком случае доказывает, что человек готов честно расплачиваться за предоставляемые ему привилегии и оказываемые ему почести. Правило определяет особый режим в пище, воспрещает употребление табака, вина и всяких спиртных напитков…

– И мяса?

– Во всей Утопии нет мяса. Прежде мы его ели, но теперь не можем себе и представить существование бойни. Среди населения, находящегося почти на одном уровне во всем, что касается образования, нравственного и физического развития, практически невозможно найти человека, который согласился бы разрубить на части мертвого быка или свинью. В сущности, мы вовсе не решали вопрос о мясной пище с гигиенической точки зрения, а просто почувствовали отвращение к кровавым бойням. Я помню еще с детских лет, какие были повсеместные празднества, когда закрылась последняя бойня.

– Но вы едите рыбу?

– Дело совсем не в логике. В нашем варварском прошлом на улицах выставлялись на продажу отвратительные мертвые туши, с которых ручьями лилась кровь… – Мой собеседник с отвращением пожал плечами.

– В моем мире, в Лондоне это делается до сих пор, – заметил я.

Он еще раз посмотрел на мое грубое лицо, почти без румянца, но не высказал тех мыслей, которые при этом пришли ему в голову.

– Сначала Самураям воспрещалось ростовщичество и вообще отдача денег под проценты. Запрещение это до сих пор действует, но с тех пор, как наш торговый устав практически уничтожил ростовщичество, наш закон отказывает в охране сделкам о процентных ссудах неимущим заемщикам. Так что запрещать ростовщичество Самураям стало бесполезно. Господствующим в Утопии нравственным представлениям глубоко противна идея обогащения совершенно бездействующего человека благодаря обеднению его должника, и государство обязывает заимодавца брать на себя долю риска заемщика. Но запрещение ростовщичества – лишь одно из многих ограничений того же порядка. Мы сочли, что покупка товара единственно с целью перепродажи развивает противообщественные инстинкты в человеке, побуждает искать сверхприбыли и искусственно завышать ценность вещей. По этой причине Самураям воспрещается покупка и продажа товаров за свой счет или за счет кого-либо иного, кроме государства, и за исключением тех случаев, когда процесс производства меняет самую сущность вещи – простого изменения в объеме или в упаковке для этого недостаточно, – и вообще им лучше не прибегать к торговле во всех ее видах. Ввиду этого они не могут быть ни владельцами, ни содержателями гостиниц, ни акционерами, ни управляющими трактирных предприятий. Равным образом врачи – а все практикующее врачи должны быть Самураями – не могут продавать лекарств, за исключением тех случаев, когда это делается за счет городских управлений или государства.

– Это совершенно не стыкуется с нашими земными представлениями, – заметил я. – Нас подавляет власть денег. Эти запрещения обязывают практически к бедности, а если ваши Самураи – орден бедных людей…

– Отнюдь нет. Самураи, изобретавшие, организовавшие или развивавшие новые отрасли промышленности, очень часто становились богачами. С другой стороны, богачи, нажившиеся торговлей, впоследствии становились Самураями. Но это скорее исключение. Главная масса ваших деловых людей, приумножающих свое состояние, должна, конечно, стоять вне ордена Самураев.

– Тогда у вас должен быть особый класс властных, могущественных богачей, я же прав?

– Да. У нас существуют разбогатевшие торговцы, изобретатели, люди, сделавшие полезные открытия в области экономики и распределения труда или обратившие внимание потребителей на возможность использования того или иного источника энергии, например.

– Но разве у них нет власти?

– Почему она должна быть у них?

– Богатство – это власть.

– Богатство само по себе еще не укрепляет власть, если мы сами не придадим ему этого качества, – сказал мой двойник. – Если в вашем мире богатство становится властью, то лишь по недосмотру. Богатство создается государством. Само по себе это чисто условное понятие, и власть, с ним связанная, чисто искусственная. Разумной государственной деятельностью можно определить область вещей, не покупаемых ни за какие деньги. В вашем мире, по-видимому, вы сделали объектами покупки отдых, свободу передвижения, вообще всякого рода свободу и даже саму жизнь. Это доказывает лишь вашу глупость. Неимущий рабочий у вас – это человек бедствующий и вечно дрожащий за свою сохранность. Немудрено, что власть у вас сосредоточена в руках богачей. А здесь разумный отдых и спокойную жизнь человек приобретает на значительно более легких условиях, чем при продаже своего труда богатым. Сколько бы ни было у нас богатых людей и как бы ни были велики их богатства, каждое отдельное состояние – бесконечно малая величина по сравнению с достоянием государства. Государство же и его достояние управляются Самураями, которые в силу своих обетов не имеют доступа к грубым удовольствиям, которые и у нас могут покупаться богатством. К чему же при этих условиях сводится власть ваших богатых людей? Человек еще многое может приобретать, богатством еще многое можно купить. Одного лишь нельзя купить – власти над другими людьми, разве что в тех случаях, когда человек исключительно слаб и бесхарактерен.

Я задумался.

– Что же еще воспрещается Самураям?

– Сценическое исполнение всякого рода, актерство, декламация, хотя чтение лекций и ведение дебатов им разрешено. Профессиональное актерство считается не только недостойным, неблагородным занятием для мужчины и женщины, но установлено, что оно ослабляет дух человека и соблазняет его. Разум начинает дряхлеть под влиянием зависимости от обожания публики. Он становится слишком искусным в воспроизведении пустячных, скоропроходящих иллюзий. Мы по опыту знаем, что актеры и актрисы как отдельный класс являются людьми грубыми, неблагородными и неискренними. Не могут Самураи находиться и в услужении у кого-либо, за исключением карьеры медицинской и фармацевтической. Например, им нельзя работать парикмахерами, официантами или чистильщиками обуви. Но в настоящее время у нас уже почти не осталось ни парикмахеров, ни чистильщиков сапог. Все это люди делают сами для себя. Вообще Самурай не может быть чьим-либо слугой, обязанным исполнять, что ему приказывают. Не может он и держать слуг. Он должен сам одеваться и бриться и служить самому себе. Он сам носит себе еду, сам убирает свою спальню…

– Ну, это все очень легко в таком хорошо организованном мире, как ваш. Я думаю, Самураям запрещается всякая азартная игра?

– Разумеется. Он может страховать свою жизнь и страховаться на случай старости для обеспечения своих детей или для других целей, но этим ограничено его право на случайные выгоды. Аналогично ему воспрещается участвовать в публичных играх и присутствовать при них. Некоторые рискованные виды спорта и трудные упражнения даже предписываются ему, но при условии отсутствия всякого соревнования между отдельными лицами и группами. Сей урок мы выучили задолго до появления Самураев. В старое время благородные, порядочные люди демонстрировали свое искусство в верховой езде, на бегах, в военных состязаниях, в соревновательных играх, а тысячи глупцов, трусов и низких людей собирались любоваться ими, орать и держать пари. Порядочные люди довольно быстро превратились в своего рода атлетических проституток, со всеми присущими недостатками – с тщеславием, лживостью и самонадеянностью ординарных актеров, вдобавок с еще меньшим умственным развитием. Основатели нашего ордена не пощадили этого организованного публичного спорта. В самом деле, не потратили же они всей своей жизни на обеспечение людям свободы, здоровья и отдыха ради того только, чтобы люди так безумно растрачивали свою жизнь!

– У нас имеются все эти злоупотребления, – сказал я. – Но некоторые игры у нас на Земле имеют свою хорошую сторону. Например, у нас есть игра, называемая крикет. Это прекрасная, благородная игра.

– У нас в крикет играют мальчики и мужчины, но считается малодушным отдавать игре слишком много времени. Люди должны иметь высшие интересы. Играть плохо было бы недостойно для Самураев, да и неприятно для них, а вместе с тем они не могли посвящать столько времени игре и так тренироваться, чтобы стать экспертами, как те глупые люди, что посвящают этому все свое время. Крикет, бильярд и другие игры – вы найдете целые клубы, посвященные им в Утопии, и целый класс людей, увлекающийся этим, но только не среди Самураев. Играть разрешается только для игры, а не для превращения ее в публичное зрелище. Разрешение на устройство такого зрелища с входной платой обложено непомерно высоким налогом. Негры большей частью очень искусные игроки в крикет. Было время, когда Самураи имели свою военную игру, но теперь мало кто занимается ей. Еще лет пятьдесят тому назад Самураи проходили военную службу и ежегодно собирались на двухнедельные маневры, жили в палатках, совершали длинные походы, носили с собой провизию, сражались и упражнялись в стрельбе по подвижным мишеням. Мы долго не могли усвоить тот факт, что войны действительно прекратились раз и навсегда.

– Теперь-то мы, кажется, подошли к концу вашего списка всевозможных запрещений, – заметил я. – У вас запрещены спиртные напитки, возбуждающие средства, табак, азартные и состязательные игры, ростовщичество, торговля, личные услуги. Но разве не существует у вас обета целомудрия?

– Разве таковы Правила ваших земных орденов?

– Да, за исключением, если не ошибаюсь, платоновских Хранителей.

– Существует обет целомудрия и у нас, но – не обет безбрачия. Мы ясно осознаем, что цивилизация создается искусственно, что все физические инстинкты у человека очень сильны, а инстинкт воздержания очень слаб – потому жить человеку в цивилизованном государстве нелегко. Цивилизация развилась гораздо быстрее, чем эволюционировало сознание человека. При неестественном совершенстве в обеспечении покоя, свободы и благоденствия, достигнутом нашей цивилизацией, нетренированная человеческая особь предрасположена ко всевозможным эксцессам. Человек стремится слишком обильно и вкусно есть, слишком много пить, отдыхать больше, чем положено постепенным сокращением рабочих часов, тратить свое время на всевозможные зрелища и слишком много любить. Причем само чувство любви он значительно усложняет. Люди утрачивают дисциплину, сосредоточиваются на эгоистических и эротических мечтаниях. Предыдущая история нашей расы свидетельствует о постоянных общественных катастрофах, вызывавшихся деморализацией, следовавшей за периодами спокойствия и благоденствия. В то время, когда жили и трудились наши Отцы-Основатели, наблюдались многочисленные признаки такой эпохи благ и развращенности. И мужчины, и женщины обнаруживали склонность к половым эксцессам. Мужчины доходили до крайних пределов сентиментальности, бессмысленно преклоняясь перед другим полом, и рядом с этим усложнялось и рафинировалось физическое распутство. Женщины злоупотребляли развитием и дифференциацией чувства и чувственности, выражавшимися отчасти в музыке и нарядах. Оба пола становились неустойчивыми, и чувственность заменяла чувство. По-видимому, весь мир намеревался с половым инстинктом поступить так же, как поступал с инстинктом питания – использовать его как можно шире. – Тут двойник сделал паузу.

– И что же, вам помогло пресыщение? – спросил я.

– Крах может настать гораздо раньше пресыщения. Основатели нашего ордена искали сдерживающие элементы во всевозможных источниках, но, по моему мнению, главным поставщиком самоконтроля у человека выступает гордость. Она – пусть не самое благородное свойство человеческого духа, но она – царица души. Основатели ордена обратились к гордости как к средству сохранить человеку чистоту, нрав и здравый смысл. В этом случае, как и во всех остальных, когда дело касается естественных желаний, отцы ордена считали, что никакой аппетит не следует пресыщать или удовлетворять искусственно, но что в то же время никого нельзя заставить голодать. Из-за стола надо вставать сытым, но не отягощенным пищей. А в любви идеалом основателей нашего ордена было чистое и естественное стремление одной особы к соединению с другой, столь же чистой и естественно развитой. Основатели признали брак между равными обязанностью каждого Самурая и установили правила во избежание супружеской неразлучности, брачной пошлости, превращающих супружескую пару в нечто низшее, чем был каждый из супругов в отдельности. Эти правила слишком подробны, и мне некогда знакомить вас с ними. Теперь мужчина, принявший обет и полюбивший женщину, не принадлежащую к ордену, должен или сам выйти из ордена Самураев, чтобы жениться на ней, или склонить ее к принятию того, что называется женским уставом или Малым Правилом. Данный устав избавляет женщину от суровой дисциплины и строгих обетов, но приводит ее жизненный распорядок в гармонию с его жизнью.

– Что будет, если она нарушит этот обет?

– Тогда он должен будет расстаться с ней или с орденом.

– Ого, да это же плодородная почва для написания романа!

– Уже сотни страниц исписаны на эту тему.

– Скажите-ка, женский устав так же противодействует роскоши, как и мужской? Я хочу сказать, имеет ли женщина право одеваться, как пожелает?

– Отнюдь нет, – ответил мой двойник. – Насчет этого все очень строго. Мы находим, что каждая женщина, которая, располагая средствами, тратит их на тряпицы, унижает не только себя, но и других женщин, и подчеркивает неравенство, существующее между мужчинами и женщинами. Насколько мужчины шли вперед, проникаясь цивилизацией, настолько женщины отступали назад, приближаясь к дикарям, украшающим себя перьями, бусами и ритуальной раскраской. Но Самураи, как мужчины, так и женщины – даже если они подчиняются только женскому уставу, – все носят форму. Вы видели мужскую – такую, как я постоянно ношу. Женщинам разрешается носить одинаковую с мужчинами одежду или длинное платье из темной мягкой шерсти.

– Я видел эти платья, но странно, что, будучи в одинаковых по цвету и фасону нарядах, каждая женщина кажется одетой иначе, чем ее подруга. Мне очень нравятся эти длинные, грациозные одежды. Другой костюм, схожий с мужским, мне менее по душе. Хотя на совсем юных девушках и на худых женщинах он вполне привлекателен. Видимо, мой глаз пока еще не пристрелялся к нему. – Тут мне в голову пришло еще кое-что, и я добавил: – А разве порой забота женщин о своих волосах – не излишек?

Мой двойник рассмеялся мне в глаза.

– Он самый, – сказал он.

– И что по этому поводу утверждает Правило?

– Правило никогда не потворствует суетливым, – сказал мой двойник, все еще улыбаясь. – Мы не хотим, чтобы женщины перестали быть красивыми… сознательно красивыми, если хотите, – добавил он. – Чем больше в нас природной красоты форм и лиц, тем прекрасней наш мир. Мы восстаем только против дорогостоящих атрибутов сексуализации.

– Но, сдается мне, и в вашем мире есть модницы, готовые всем пожертвовать ради того, чтобы подчеркнуть свою красоту. Какой закон может это пресечь? Несомненно, они стремятся к уничтожению суровых правил ордена.

– Вы правы. Такие женщины существуют и в Утопии. Но в правилах оговаривается и это: если женщина страдает неудержимой страстью к нарядам, то в своем кругу, среди близких и родных, она может удовлетворять эту страсть. К тому же последовательницам младшего класса ордена предоставлены некоторые послабления. Так, им дозволено в скромных пределах ношение кружев и вышивок.

– У вас не бывает перемен в фасонах?

– Никогда. Но, откровенно говоря, наши наряды так же красивы, как и ваши.

– Нашим-то далеко до красивости, – ответил я, принужденный невольно вникнуть в таинственную философию наших модниц и модников. – Красота – не их забота.

– Тогда чего они добиваются?

– Дорогой друг, а чего добивается весь мой мир?