После долгих и подробных обсуждений того удивительного положения, в котором мы очутились, мы с ботаником, думаю, должны уяснить вопросы общего характера. Я поделюсь с ним мыслью, которая все яснее начнет вырисовываться в моем уме. Как видно, замечу я ему, перед нами мир, организованный чрезвычайно достойно. В сравнении с нашим миром этот походит на хорошо смазанную машину, сравниваемую с грудой старого ржавого железа. Здесь даже заведена и пущена в ход регистрационная система, какая у нас казалась бы невозможной. Но это, положим, к делу не относится…

Вы посмотрите только на все эти дома внизу.

Я полагаю, что мы будем сидеть на скамейке на горе и смотреть на расстилающийся внизу Люцерн. Заметьте красоту, чистоту и гармонию этого мира, взгляните на стройную осанку – грациозную, полную благородства, – которой отличаются здесь самые простые люди. Невольно мы должны оценить и признать превосходство этого мира. Каким образом удалось им достигнуть такого совершенства? Мы, люди ХХ столетия, не можем принимать на веру сентиментальные аксиомы Руссо, которые так восхищали наших прапрадедов, живших в XVIII веке. Мы прекрасно понимаем, что порядок и справедливость не являются по желанию, сами собой, стоит только прогнать полицейских. Чтобы достичь превосходства, необходима в высшей степени развитая воля, о которой и понятия не имеет наша бедная колеблющаяся Земля.

Я все отчетливее осознаю эту сильную волю, которая проявляется во всех мелочах в Утопии. Прекрасные, удобные дома и чудесные инженерные постройки совсем не нарушают красоты природы; такой необыкновенный для нашего мира малоинвазивный союз – продукт великой дисциплины, наложившей печать на лицо каждого утописта. Подобный порядок, облагораживая душу, является торжеством над мелкими страстями, эгоизмом и тщеславием, которые управляют на Земле людьми, ухудшая качество их жизни; он означает преданность и более благородные чаяния; он не может существовать без гигантского процесса исследований, проб, предусмотрительности и терпения в атмосфере взаимного доверия и уступок. Такой мир, как эта Утопия, создан не случайным сотрудничеством самозацикленных автократических правителей и не плаксивой мудростью демократического лидера. Безграничная конкуренция за наживу, заручившись просвещенным эгоизмом, тоже подводит нас…

Я сравнил систему определения личности с оком – столь чувствительным, что два чужака не могут появиться в Утопии, не будучи обнаруженными им. Но око не может видеть, если им не управляет мозг, око не может смотреть в ту или другую сторону, если оно не зависит от воли, преследующей известную цель. В Утопии главнейшей задачей является центральная организация, управляющая всем.

Там должны быть мужчины и женщины, устраивающие весь этот порядок – улучшенное сообщение, общественные учреждения, механизмы экономических отношений. Таких мужчин и женщин должно быть немало, меж ними должна установиться известная преемственность. Ни какое-либо отдельное лицо, ни случайно образовавшаяся группа лиц не смогли бы создать и поддерживать столь обширную и сложную организацию; эти основатели должны обладать коллективной, а может быть, и свойственной каждому из них в отдельности широтой взглядов. Вероятно, личным желаниям эти люди отводят лишь второстепенное место и, следовательно, практикуют самоотречение. Они должны быть деятельны и настойчивы, что предполагает наличие дисциплины. Но в Утопии-модерн, бесконечно прогрессирующей, все общественные организации должны быть столь же подвижны и способны к самосовершенствованию, как и всякий живой организм. Все это, несомненно, вытекает из гипотез, на которых мы строим свою мечту об Утопии. Не так ли?

Ботаник рассеянно кивает в знак согласия.

Я умолкаю, тасуя в мыслях все впечатления, вынесенные за это трехдневное пребывание в Утопии. Рядом с личностями, с которыми мы сталкивались непосредственно – с хозяевами гостиницы, с администратором завода и товарищами по труду, с блондином-паганистом, клерками и так далее, – будет стоять много других фигур: дети, мужчины, женщины, которых мы наблюдали на улицах и в окнах домов. Они все представлялись бы мне обычными людьми, знакомой толпой, но где же те, кто должен стоять особняком и направлять всю эту толпу к известной цели?

И вдруг я вспоминаю чисто выбритого мужчину, который немного поговорил с нами в государственной конторе в Вассене – человека, живо напомнившего мне мое мальчишеское представление о рыцаре-тамплиере, – и с ним приходят мимолетные впечатления от других серьезно глядящих, одинаково одетых людей. Слова и фразы, прочитанные в местных книгах и газетах, язвительные речи развязного босого типа со светлыми волосами – все это должно было вот-вот сложиться.