Межевская декларация была опубликована в 2059 году. На этом закончился начальный период Эпохи Современного государства. Давайте подытожим эту историю в самых общих чертах. Мировое государство появилось смутно и уклончиво, как стремление, как отдаленная возможность, как предложение Лиги Наций, во время Мировой войны 1914–1918 годов. В течение нескольких десятилетий краха и катастроф оно набиралось опыта и определений. В 1965 году официально вторглось в мировую политику на Конференции в Басре как явно единственно возможное решение всех человеческих проблем. И вот теперь оно завершило завоевание человечества.
Систематическое закрепление этого завоевания приняло по-настоящему серьезный характер после Второй конференции в Басре в 1978 году. Мировой совет поставил перед собой настолько немыслимые задачи, что даже самые смелые социологи не отваживались встретиться с ними лицом к лицу. Эти специалисты довольствовались благочестивыми устремлениями и пребывали в трусливой надежде, что, если задачами пренебрегать, они каким-нибудь волшебным способом разрешатся сами собой. Это были не просто задачи! Это были задачи глубочайшей ментальной реконструкции! Их планировалось погрузить как можно дальше в субстрат индивидуальной жизни, то есть сделать то, чего никто не делал раньше. Национальные традиции навсегда отменялись, а расовые предрассудки предстояло заменить на расовое понимание. То есть речь шла о позитивной работе в условиях огромного сопротивления. Язык должен был стать универсальным. Тот или иной из великих литературных языков следовало сделать доступным для всех. Этого опять-таки нельзя было добиться посредством простого «хочу!». Ну и, наконец, следовало как-то решать вопрос с различными квазивселенскими религиозными и культурными системами, такими как христианство, иудаизм, ислам, буддизм и так далее, которые вплоть до конца ХХ века еще активно боролись с движением Современного государства за человеческие души. Эти конкурирующие между собой опасные культы, все еще сохраняя свою целостность и становясь убежищами для оппозиционных сил, намеревались не только нанести ощутимый ущерб, но и при возникновении такой возможности разрушить новый мировой порядок.
Мы уже рассказывали, как разрешился данный вопрос, и показали, насколько необходимо было привести всю моральную и интеллектуальную подготовку нашего вида в прямые и простые отношения с организацией Современного государства. После 2020 года в мире не зарегистрировано ни одной открытой школы, кроме школ Современного государства. Христианство там, где оно оставалось священным и неподатливым, Собратья подавили, но на большей части мира они не стали применять против этой религии слишком суровых мер. Ее попросту растворили в современности довольно деликатным способом. Дары христианства исчезали во всеобщем упадке. Оно больше не могло находить образованных людей, желающих ему служить. Церкви стояли заброшенными и пустыми. Когда началось великое переустройство мира, большинство из них исчезли вместе со всеми другими старыми зданиями, которым не хватало красоты и общественного интереса. Их убрали, как опавшие листья.
История ислама развивалась приблизительно в том же ключе. Он уходил с мировой арены даже более охотно, чем христианство, по причине слабой образовательной базы, что оказалось тесно связано с обучением арабскому языку. Упадок этой сферы разрушил сплоченность верующих точно так же, как это случилось с западным христианством из-за неупотребления латыни. Вера мусульман оставила несколько десятков красивых мечетей, как христианство оставило несколько десятков красивых часовен, церквей и соборов. В изобилии остались легенды и предания, куда более милостивые и прекрасные, чем религия, откуда их извлекли.
Вместе с тем широко распространилась вера в стойкость и солидарность иудаизма. Евреи держались особняком, питаясь особой пищей и следуя особым религиозным обычаям. Нация в нации – в каждом государстве мира. Всюду, где только можно, нарушая коллективную солидарность, они вызывали хроническую головную боль у большинства государственных деятелей. Им была свойственна специфическая социальная игра под названием «туда-сюда». Никто никогда не мог сказать с точностью, является ли еврей гражданином или он только еврей. Эти люди занимались преимущественно торговлей. Еврейские стандарты поведения часто раздражали представителей иных течений.
Можно было бы предположить, что у столь рассеянного народа сформируются и космополитический менталитет, и удобная связующая организация для многих мировых целей, но особая культура изоляции стала настолько сильной, что евреи этого не делали и, казалось, не стремились пытаться. После Мировой войны ортодоксальные евреи играли слабую роль в первых попытках сформулировать идею Мирового государства. Куда больше их интересовала мечта, которую принято называть Сионизмом: мечта о фантастическом независимом государстве в Палестине, которая, согласно Вавилонской легенде, являлось первоначальным домом для семитоязычных народов. Только психоаналитик мог бы рассказать, зачем евреям понадобилось сионистское государство. Само это желание ярко подчеркивало традиционную волю к отделению от основной массы человечества, что не могло ее не раздражать.
В начале ХХ века непопулярность Израиля заметно усилилась. Это объяснялось явно денежной сутью экономического спада. Что-то глубоко разладилось благодаря деньгам и кредитам. Евреи всегда имели и поддерживали репутацию непревзойденного понимания денежных процессов. Тем не менее, в трудных условиях от евреев не исходило никакого авторитетного руководства. Почти все ведущие умы, занимавшиеся монетарной реконструкцией, евреями не были. У обычного человека в связи с этим возникал естественный вопрос: «А где же евреи?» Начали возникать нелепые подозрения, которыми отдельные неблагопристойные личности принялись ненавязчиво спекулировать.
«Если евреи гордятся и страдают, – поговаривали лукавые подстрекатели, – из-за своей упрямой решимости оставаться «особенным народом», значит, в этом что-то кроется».
Тем не менее, между 1940 и 2059 годами эта устаревшая упрямая культура исчезла. Сионистское государство, кошерная пища, Закон и все остальные атрибуты полностью слились с человеческим сообществом. Евреев не подавляли и уж тем более не истребляли. Погромы случались в Голодные пятидесятые. Специфического преследования при Тирании не было вовсе. Евреев просто перевоспитали за три поколения. Их отвлекли от Заповедей Моисея, Авраамова Завета и глубокого заблуждения о некой богоизбранности; научили истине о них самих. Мир, как и прежде, полон мужчин и женщин семитского происхождения, но «Израилю» они больше не принадлежат.
Этот успех – люди XIX века сочли бы его чудом – объясним двумя вещами. Первая из них заключается в том, что революция Современного государства была, прежде всего, образовательной и лишь во вторую очередь политической. Она проникла в общество куда глубже, чем любая предыдущая. Кроме того, происходило это при новых и более благоприятных условиях. В XIX веке семейная группа перестала быть эффективным ядром как экономической, так и культурной жизни. Оказалось, что вся исключительность еврея объясняется закрытостью и охраняемостью плодовитого дома. Существует огромная коллекция художественной литературы, написанной евреями для евреев в начале ХХ века, где описывается слабость извечного домашнего обучения и конфликт между старым и обновленным поколением. Распад Израиля начинался уже тогда.
Общий разум следующего поколения формировался уже не столько евреем или не-евреем, сколько газетой и школой. После 1940 года образование повсеместно перешло в домашнюю форму; теперь же все вставало обратно с головы на ноги. Движение Современного государства захватывало учителей и воссоздавало народное образование, пресекая любые попытки возродить конкурирующие школы. Даже если бы еврей того пожелал, у него уже не оставалось возможности оставаться особенным ни едой, ни умом, ни телом.
Полной солидарности человечества удалось достигнуть к 2060 году. Исчезли последние тени неприязни и недоверия между различными культами, расами и языковыми группами. Фалез, один из редакторов Де Виндта, назвал этот процесс «ментальной исторической концепцией». Эпоха разочарования являлась, по сути, эпохой борьбы за достижимые цели, несмотря на сопротивление путаного человеческого разума. Межевская декларация оказалась не только утверждением победы и свободы нашего вида, но и демонстрацией достигнутой ясности.
Итак, завеса сепаратистских мечтаний, расовых фантазий и человеконенавистнических кошмаров исчезла без следа. Всеобщий мозг пробудился. И что же он увидел? Маленькую залитую солнцем планету с крайне скудной флорой и фауной. Хрупкий шарик с неожиданно великими и неиспользованными ресурсами. Перед серым мозговым веществом открылись почти безграничные возможности умственных достижений. Все, что сделал человек до сих пор, казалось каракулями маленького ребенка, прежде чем глаза и руки научились достаточной координации, чтобы рисовать по-настоящему. Это напоминало движения слепого котенка. Теперь же глаза человека широко раскрылись.
Эта маленькая планета, которой он в своих мечтаниях беззаботно овладел, выглядела недоразвитой и опустошенной. Ее изуродовали слепая ненависть и долгие безрассудные войны. Вплоть до шестидесятых годов XXI века земные пейзажи все еще свидетельствовали о затяжных боевых действиях. Исчезло большинство линий раздела, барьеров и собственно границ между суверенными государствами; не осталось фортификационных сооружений и стратегических укрепрайонов. Тем не менее, у человека все еще сохранялась неуверенность как в эффективности внешнего контроля, так и в собственном достойном поведении. Для того, чтобы полностью ликвидировать саму возможность свободных частных полетов, которые все еще допускались после 2040 года, Собратья разработали широкую систему аэродромов. Дороги отнюдь не случайно строились очень широкими, поскольку в таком виде их также можно было использовать в качестве взлетно-посадочных полос, что, в свою очередь, позволяло практически мгновенно реагировать на любую угрозу мятежа. С воздуха или по карте сложно было не заметить, что мир по-прежнему «управляется». Дорожная система выглядела прочной сетью, накинутой на опасного зверя.
И столь же заметным выглядело качество недавних завоеваний в социальной и экономической областях. Как и предсказывал Аристон Теотокопулос, Второй совет сильно переусердствовал с набережными. Более того, казалось, что он недоверчиво относится даже к самой воде. Водохранилища и реки, по словам художника, приобрели «задиристый вид». Все смотрелось очень уродливо – фермы, шахты, свалки, фабрики, сами рабочие, а также трущобы и лачуги, где им приходилось ютиться. XXI век ставил жирную точку на ужасном убожестве конкурентной эксплуатации. В середине предыдущего столетия вырубка лесов и лесные пожары подвергли мир опустошению. И вот теперь лесной массив практически самостоятельно интенсивно восстанавливался. Деревья росли везде, где только возможно.
«Да будет рост! – громогласно объявил Совет. – И не надо ему мешать!»
Растительный покров принялся отвоевывать прежнее пространство. Тем не менее, повсюду все еще ощущалась скрытая угроза потенциального неповиновения. Человек отчаянно боролся и победил. Но только теперь он нашел время рассмотреть любые, а не только самые непосредственные и поверхностные возможности своей планеты.
Зрелище из летающей машины, каким его увидели межевские делегаты сорок семь лет назад, действительно резко контрастировало с мировым садом, где нам довелось жить сегодня. Неуклюжая рациональность и страх перед эстетизмом преследовали членов Совета до самого конца. Искусственный ландшафт, как его ни планировали, неизменно получался неэлегантным и невыразительным.
«Мосты и дороги, – однажды заметил Теотокопулос, – проектировались бегемотами или носорогами».
Справедливости ради следует отметить, что пришедшая из эпохи воздушных налетов склонность к приземистым формам постепенно уходила. Появилась новая общая тенденция – строить здания очень прочными и большими. Иногда в них ощущалась определенная грандиозная смелость, но чаще в нагромождении нелепых деталей присутствовала какая-то милитаризованная глупость. Дома словно выстраивались по стойке «смирно». Обилие пилонов выглядело явно излишним; так проявлялась неодолимая страсть к безупречной прочности.
Обогащение Земли растительностью шло очень медленно и далеко не везде. По-прежнему было слишком мало лесов и пахотных земель. Планета сильно пострадала полтора столетия назад. Но леса и степи восстанавливались не просто так. Из них тщательно изымались сорняки и разного рода бесполезная флора. Несмотря на недостаточно грамотное руководство со стороны Отдела лесного хозяйства, многие искалеченные болезнями деревья все-таки удалось вылечить. Правда, в то время они были куда ниже, чем теперь. Сегодняшним молодым глазам мир наших отцов и дедов, изображенный в книжках с картинками, кажется не только упорядоченным, но и бесплодным. Облагородить его оказалось делом весьма трудоемким.
И, тем не менее, по сравнению с пейзажем двухвековой давности этот мир выглядел куда более процветающим, просторным и упорядоченным. Присутствовало что-то очень трогательное в свободно выраженной реакции народа XIX века как на городской и сельский ландшафт, так и на природные пейзажи. Люди того времени вряд ли могли подумать о том, что их потомки окажутся столь сдержанными в эмоциях при виде открывающихся красот. Во всяком случае, и тогда, и сейчас в небесах проплывали одинаково прекрасные облака, так же восхитительно вставало и садилось солнце. Да и побережье Западной Шотландии не переставало удивлять и до, и после установления Современного государства. Наши предки переносили утомительные путешествия только ради того, чтобы насладиться видом заснеженной горной вершины или заглянуть в полузатопленный грот. Они любили воду, леса и далекие поля на широком горизонте, и города, которые воспринимались нагромождениями геометрических фигур. А еще те, кто жил до нас, радовались цветам, зеленому мху и каждой малой букашке. Сегодня мы понимаем, насколько тщательно они подбирали для эстетической оценки все эти знаки и вкладывали их в свою живопись и литературу. И это позволяет нам ясно осознать, насколько скучными и унылыми на самом деле представали перед ними все эти бесконечные дороги, однообразные домишки и всеобщее запустение.
Преобладающей нотой XIX века стала слабенькая безвкусица, которая легко вырождалась в удручающую подлую нескладность. Америка замерзала на севере, неопрятно одевалась на юге и везде выглядела нечистоплотной. В те времена люди жили мало, часто болели и по этой причине располагали скудной внутренней энергетикой. Не видя ничего другого перед собой, они не могли сравнивать и соответственно не проявляли недовольство несовершенством природы и пейзажей. Едва ли кто-нибудь в литературе девятнадцатого столетия отваживался признаться, что мир изможден, неудовлетворителен и совершенно несимпатичен. Писатели и поэты не признавались в этом, потому что не имели ни сил, ни надежды изменить что-то к лучшему. Они не видели, как это можно подчинить элементарному закону психики.
При Втором совете всеобъемлющей критике подверглись как человеческий успех, так и естественная недостаточность, потому что ни то, ни другое больше не считались окончательными. Делегаты озаботились не только слишком тяжелой техникой, слишком массивными зданиями и откровенно, чересчур, широкими дорогами. Другой проблемой стала незаселенность огромных территорий. Болота и кустарники, дикие голые скалы, районы, где месяцами не выпадает ни капли дождя, лавиноопасные склоны. Это был мир обещаний, которые только предстояло выполнить.
«Теперь мы можем начать, – отважно заявили новые люди. – Для этого самое время!»