В предыдущих главах мы рассказали о крахе частнокапиталистической цивилизации. Это была хроника бедствий, в которой страдания и разочарования миллиардов людей затмевались ужасающей общей бесцельностью. Мы видели стремление объединиться и установить порядок, приемлемый для всех. Оно появлялось и исчезало, терпя полное поражение и оставляя после себя одно разочарование. И вот, наконец, это стремление, в очередной раз появившись, смогло победить. Человечество разрешило свою проблему!

Оно не смогло объединиться до 1950 года по очень простой причине: отсутствовал всеобъемлющий план объединения. Во второй половине ХХ века у мира это получилось, потому что проблему внятно сформулировали и прояснили условия целей и задач, а непосредственно заинтересованная социальная прослойка правильно дифференцировалась. Из смутного представления о Современном мировом государстве выделился определенный и осуществимый план.

Моральный импульс, который обладал бы способностью остановить неуклонную деградацию, так и не родился. Зато возник интеллектуальный подъем. По сути, произошло следующее: социальная и политическая наука обогнала марш к катастрофе.

Малоизвестные, но настойчивые работники в эти десятилетия бедствий собирали головоломку воедино. Существовала фантастическая диспропорция между масштабом усилий и высвобожденными последствиями. Ассоциативная психология образовала единый сплав с социальной биологией. При этом люди все еще имели лишь самое поверхностное представление о происхождении правильной социальной структуры. Они принимали простейшие объяснения накопленной сети взаимоотношений и не обращали внимания даже на самые фундаментальные изменения в этой сети. За этим неизбежно следовали безумные надежды, заблуждения и катастрофы.

Если бы вы спросили у среднестатистического европейца образца 1925 года о мотивах его политической деятельности и общем социальном поведении, он, вероятно, ответил бы, что вы не отличаетесь деликатностью. Если бы вы преодолели это возражение, он бы понес какую-нибудь чушь о семье, как о ядре социальной организации, своего рода расширения взаимоотношений между родственниками, о Создателе всей системы, либо пошел бы в совершенно ином направлении и познакомил вас с грубой версией Общественного договора Жан-Жака Руссо, в котором тот вместе со своими последователями объединил правила взаимной защиты и помощи. Какое из этих категорически противоречивых объяснений он бы выдал, как вы думаете? Пятьдесят на пятьдесят!

В 1925 году он бы ничего не сказал о религиозных связях, хотя пятьюдесятью годами ранее мог бы обосновать свое описание Божественной волей. И он не смог бы изложить денежную связь с механизмом отношений. Подобно своему бессознательному римскому предшественнику, он не разбирался в первостепенной социальной важности правильно отрегулированных денег. Среднестатистический европеец подумал бы, что деньги – это просто вещь, которую зарабатываешь, отдаешь или получаешь в обмен на другие вещи. Еще он мог неуместно добавить, что это «корень всех зол». Несомненно, сослался бы на семейную идею, когда речь зашла бы о патриотизме, чтобы оправдать клубок ненависти и страхов, проистекающих из подчиненных привязанностей. И говорил бы о «родной стране» или «отечестве». Будь он ремесленником, организовал бы свой ум в соответствии с профессией или профсоюзом, но между этой сцепкой и патриотизмом не было бы никакой меры, либо все остальное превзошел бы суеверный или сексуальный комплекс.

В каждом слабом месте, как грибы, росли зависть, подозрительность и недоверие. Повсюду распространялась хроническая ненависть. Из странных суждений и не менее странных импульсов происходили разрозненные ассоциации, кажущиеся такими же естественными, как, скажем, форма ушей. Никто особенно не осознавал, что школьное образование провоцирует создание обстоятельств.

Миллионы фрагментарно оснащенных сознаний, неосведомленных и дезинформированных, и без внутренней связи, плавали в океане мировых институтов вплоть до середины ХХ века. Но теперь человек пытался грести, а не просто плыл по течению. Люди могли называть себя социалистами, но у них не было даже зачатка идеи о том, что индивид может быть связан с обществом; они называли себя националистами и патриотами, но никто из них не мог сказать, что такое нация. Разные учреждения начали биться друг о друга, текли и пятились, и всячески демонстрировали склонность к тому, чтобы опуститься еще ниже. Стало ясно, насколько бессистемными и неискренними являются ответы на важнейший вопрос: «Что держит нас вместе и поддерживает наше сотрудничество?»

Преобладающая поверхностность и невежество в отношении социализирующихся сил явились необходимым отражением отсталости и недостатка энергии в академических кругах и интеллектуальном мире. Занятый своими мелкими заботами простой человек знать не знал и не думал о коллективных делах, потому что в то время не существовало никаких знаний или упорядоченных мыслей в усвояемой форме, чтобы как-то дотянуться до мозга и его простимулировать. Социальное тело представляло собой лишь семя, слабый зародыш. Как можно было продемонстрировать полную систему социальных реакций, а также изложить идею Современного государства в убедительных и практически применимых терминах, если ей еще только предстояло проникнуть в умы не только политиков и государственных деятелей, но и психологов, историков и так называемых «экономистов»?

В 1932 году групповая психология находилась примерно на том же уровне развития, что и физическая наука во времена Столетия изобретений маркиза Вустера (1663). Новые идеи попросту «отбрасывались». Групповая психология была способна создать новый мировой порядок не в большей степени, чем физика 1663 года могла бы извлечь из небытия самолет или паровую турбину. Обычный человек, ищущий ориентиры в смятении Великого кризиса (см. «Общественные идеи в хаосе краха» Эмиля Десагулье, 2017 год), сталкивался с чем-то вроде интеллектуальной распродажи. Он догадывался, что кто-то что-то знал, но всякий раз обнаруживал, что никто не озаботился тем, чтобы что-то узнать по-настоящему. Дюжина видных авторитетов с предельной вежливостью раздавала всевозможные советы. Кому-то они даже могли показаться толковыми; вот только эти руководства к действию противоречили друг другу по всем принципиальным компонентам. Те, кто хотел казаться мудрецами, плавали на независимых и произвольных предположениях без какой-либо логической и структурной привязки к человеческой экологии.

Тем не менее, основные вопросы стали гораздо быстрее анализироваться. Особенно это касалось понимания основной роли денег. Десагюлье отмечал около ста восьмидесяти имен, в том числе не слишком почитаемого, но довольно интересного дилетанта-холерика, майора К. Х. Дугласа (работы в «Исторических документах», экономический раздел «Б», 178 200»), который занимался устранением концепции металлического стандарта как денежной основы. Все эти люди ясно давали понять, что единственно возможные деньги для прогрессивного мира должны идти в ногу с постоянно растущим богатством этого мира. Они неустанно вбивали это в общее сознание как вопрос первостепенной важности.

Но при этом предлагались разные способы реализации этой концепции. «План Дугласа» апеллировал к общему социальному кредиту, но ограничивался узким политическим кругозором достойного майора, который мог представить себе банкиров, но не границы. В Америке привлекало к себе внимание довольно любопытное движение, известное как «Технократия». По сути, это была обоснованная научная попытка переформулировать экономику на чисто физической основе. Но это использовалось в журналистской манере и представлялось для удивительно восприимчивой публики в качестве упрощенной схемы нового социального порядка. Социальную и экономическую жизнь следовало рассматривать как энергетическую систему, которую контролируют некие «эксперты». В данном случае весьма примечателен явный отказ технологов от демократического контроля. Фундаментом новой валюты должна была стать некая энергетическая единица. Таким образом, каждая электростанция становилась монетным двором, а каждый водопад – потенциальной «золотой жилой». Деньги и энергия вставали на один уровень. Еще одна важная школа, представленная такими экономистами, как Ирвинг, Фишер и Дж. М. Кейнс, продвигала идею индекса цен, который контролировал бы выпуск валюты.

Это был период бессвязного умственного брожения. Такие наиболее осведомленные в монетарных процессах личности, как, например, Дуглас и Кейнс, все еще пребывали в недоумении относительно национальных и имперских границ. Этим людям хотелось закрыть существующую политическую систему всевозможными искусственными барьерами и развить свою собственную. При этом почему-то не учитывалась растущая хрупкость традиционной политической структуры. Денежные реформаторы, как правило, не являлись космополитами, а космополиты проявляли нетерпение к денежным реформаторам, не проявляя должного интереса к первостепенной важности денег.

Третий класс разумных людей подчеркивал настоятельную необходимость для крупных государственных предприятий исправить парадоксальный рост безработицы, вызванный повышением производительности. Это застало врасплох неприспособленный к серьезным вызовам, бездеятельный мир. Но и мыслители третьей школы не торопились исправлять денежный оборот. Что касается контроля за мировыми деньгами, то здесь существовало огромное разнообразие мнений и даже сформировался конфликт ментальных ограничений.

В резюме Десагулье написал:

«Люди не могли выбраться из тонущих социальных судов, потому не видели ничего, кроме призрачного спасательного корабля, у которого даже отсутствовал штурвал».

Только самые прозорливые могли предсказать, насколько близок к концу период распространения ярких, но бессвязных идей и как скоро начнется консолидация социальной и образовательной науки в применимой на практике форме. Поток взаимосвязанных социальных открытий, направленных на спасение человечества, оказался даже более быстрым и выдающимся, чем высвобождение пара и электроэнергии в XIX веке.

Это продолжалось в трудных условиях. Возможно, именно эти трудности оживили и очистили великий путь для счастливого человека.

Блестящая работа Густава Де Виндта «Социальное зарождение» (1942) стала первым исчерпывающим исследованием психологических законов, лежащих в основе командной игры, дисциплины внутри мафиозных групп, заводского духа, морального настроя экипажей самолетов или солдат в полку, политических партий, церквей, профессионалов в определенной области, аристократов, патриотов, исследователей классового сознания и конструктивного сотрудничества. Это замечательное творение впервые эффективно соотнесло растущее понимание индивидуальной психологии с новыми методами обучения и новыми концепциями политической жизни. Несмотря на малопривлекательное название и очевидную занудность экспозиции, книга приобрела черты стержня, куда нанизались конструктивные усилия нового времени.

Де Виндт работал, проявляя все недостатки интеллектуального работника в не самое благоприятное время. Многие его работы, как и работы Маркса и Ленина, выполнялись в Британском музее в Лондоне, но автора выслали из Англии во время фазы ксенофобии в 1939 году, и ему не разрешали вернуться из Голландии в свой «любимый Блумсбери» до 1941 года. Во время девятого польского воздушного налета он отравился газом в легкой степени, однако отравление привело к серьезным отсроченным осложнениям. Из-за ослабления защитных функций организма Де Виндт заразился туберкулезом и смог закончить свою книгу, находясь в Блумсбери, в тяжелейшем состоянии уже перед самой смертью.

Идеи великого пророка последователи более тщательно разработали, немного подправили и широко обобщили. Имя Де Виндта стоит в одном ряду с именами Платона, Галилея, Ньютона, Дарвина и Роберта Оуэна, отмечая гигантский шаг вперед в выражении и расширении гуманистических идей. Все эти люди в своих разных измерениях являются чем-то большим, нежели они сами, подобно указательным камням. После 1950 года доктрины и формулы Де Виндта распространились по планете с невиданной ранее скоростью, несмотря на неспокойное состояние мира. С другой же стороны, можно сказать, что именно оно и способствовало быстрому распространению.

В наши дни мало кто читает Де Виндта, равно как и мало кто читает Платона, Бэкона, Дарвина, Адама Смита или Маркса, но то, о чем думал Де Виндт, встроено в нынешнее общее мировоззрение человечества. То, что он когда-то изобретал в муках, сегодня воспринимается банальностью, но в его время эти умозаключения считались наглой ересью и глупой фантазией. Свои тезисы этот великий человек выстраивал с воистину дарвиновским терпением.

Разберем же наиболее важные черты нового учения. С неопровержимой жесткостью автор настаивал на совершенно искусственной природе социальной стороны. Людьми рождаются, но гражданами становятся. Ребенок забирает то, что ему приносят. Он перенимает примеры, обычаи, традиции и общие идеи. Социальные реакции и большинство эмоциональных интерпретаций обеспечиваются образованием.

«Ну так это же очевидно!» – воскликнет читатель.

Верно, но для понимания истории важно осознать, что до Де Виндта это не считалось очевидным. Моральные ценности, предвзятость, предубеждения и ненависть должны были выйти из «самой природы». Поколение вырастало из загустевшей массы устаревших объяснений, метафор, мифологии и вводящих в заблуждение стимулов, а деформированные умы отражали и потворствовали деформированному социальному порядку. Роль Де Виндта в интеллектуальной истории сводилась к сильной руке, которая сгребла смердящий мусор в совок обременения и заменила раскисшую грязь ясно выстроенной структурой. Де Виндт восстановил доверие к словам Платона: как бы ни было трудно, можно начать все сначала с незапятнанных умов. Расчистив поле для познания, Де Виндт принялся создавать именно те императивы разумного и прогрессивного образования, что сегодня открываются перед нами.

Он ясно дал понять, что денежный метод взаимоотношений необходим для любого сложного производительного общества, поскольку это единственно возможная форма личного выбора и свободы в обмен на служение. Это освободило экономические отношения. Но деньги не являлись вещью в себе. Они являлись средством для достижения цели, и о том, как с ними обращались, можно было судить исключительно по достижении этой цели. Они и в самом деле выросли из менового товара и поначалу являлись вещью в себе, серебром, золотом или другим металлом, а затем разрисованной бумагой, но таковыми они быть перестали. Переход денег от первого к последнему статусу осуществлялся с большим трудом. Повылазили болезни экономической системы, которые последовательно разрушили сначала римский империализм, а затем европейские суверенные государства. Рано или поздно кто-то должен был выдумать деньги, такие же абстрактные и свободные от связи с любой материальной субстанцией, как вес или мера. Иначе человеческое общество не смогло бы спастись от хаоса. И от них требовалось ясно показать свою годность во всем мире. Жетоны и банкноты должны были выпускаться, чтобы поддерживать относительно постоянный ценовой индекс, защищенный самыми строгими законами от любых форм манипулирования прибылью. Финансовые ресурсы продемонстрировали, что не только подделка, но и любая форма азартных игр и спекуляции должны классифицироваться как серьезные преступления по уголовному кодексу, а ростовщичество вообще совершенно излишне. Де Виндт распутал старый клубок, из-за которого новое производство всегда обременялось долгами за продвижение и эксперименты. Он создал предпосылки для того, чтобы устранить все предлоги для извлечения прибыли. Банковское дело стало полностью государственной функцией, а распределение кредитов превратилось в жизненно важную часть деятельности единого правительства.

Новое банковское дело ХХI века выросло в полном соответствии с принципами, выработанными Густавом Де Виндтом. Сегодня это наша система общественного учета, часть нашей государственной статистической организации, механизм расчетов по обязательствам и денежный учет накопленного избытка энергии. Все это Мировой Контроль распределяет между постоянно расширяющимися предприятиями. Он полностью публичный и совершенно безвозмездный. Трудно представить, чтобы ему когда-либо позволили стать источником частной и тайной прибыли. Мы регистрируем доходы и расходы человека в той же степени, как регистрируются рождение и смерть. Все наши деньги и любые транзакции легко проверить на общедоступных частных счетах.

Стремление определить постоянное количество неизменных денег являлось «фундаментальной потребностью», основой для установления жизненно важных отношений или, по терминологии Де Виндта, для «социального зарождения». Как только деньги были приведены в порядок, отпала необходимость беспокоиться о деньгах, так же как нет необходимости думать о свете и воздухе в правильно освещенной и проветриваемой комнате.

За пару столетий до Де Виндта семья – общая социальная ячейка – на протяжении всей сельскохозяйственной эпохи человечества теряла самобытность, растворялась в более крупных системах взаимоотношений, особенно в северных и западных общинах. Одновременно она теряла свою экономическую, умственную и эмоциональную автономию. В XIX веке распад семьи заметно ускорился. Приручение женщин и их сосредоточенность на детях и доме значительно уменьшились.

По общему мнению, инстинктивный фактор объединения семьи всегда переоценивался. По сути, инстинктивная связь распадается задолго до того, как детям исполняется тринадцать или четырнадцать лет. После этого возраста связь между родителем и ребенком уже не является инстинктом. Это – привязанность, удобство, привычка и традиция. И все они тоже пришли в упадок. Не выдержав испытание внешней привлекательностью, семейная солидарность ослабла не только на Западе, но и, по мере вестернизации Азии, в Турции, Индии, Китае и Японии. Тенденция оказалась даже более существенной, чем изначально могло показаться. Семейный дом, как правило, оставался местом встреч и общим местом проживания для родителей и детей, но он перестал служить проводником традиций, перестал обучать и дисциплинировать. Он перестал это делать по той простой причине, что теперь эти функции выполнялись с гораздо большим вниманием, хотя и с меньшей интенсивностью, внешними агентствами. Граждане рождались в семье, но СОЗДАВАЛА их гражданами не семья.

В качестве наглядного примера Де Виндт привел яркий контраст между домашней жизнью центральноевропейской семьи в конце XVIII века, когда отец читал Библию своим собравшимся отпрыскам, ежедневно молился, присматривал, осуждал и наказывал своих сыновей и дочерей до шестнадцати или семнадцати лет и даже контролировал их брак, и слабо связанной семейной структурой в начале ХХ века.

Это структурное разложение признавалось задолго до Де Виндта, но ему удалось подчеркнуть необходимость запланированного «перерождения» в социальной магме, возникшей в результате этого распада. Народная школа, ежедневная газета, опыт и связи промышленного производства выбили силу из умственного и нравственного воспитания в семье и ничего не поставили на место этой силы. Подрыв не преобразовался в «органику». Умы скатывались к грубому и низкому эгоизму.

По мнению Де Виндта, эмоциональные внушения и бессистемные идеологии недостаточно хороши для превращения человека в более или менее сносную социальную единицу. Социальная ткань не должна создаваться и координироваться в таких направлениях. Звезды указывали нам путь к организованному мировому сообществу, Современному государству, и если цель не разрушится, не выродится и не погибнет на обочине, тогда индивидуальный разум всего мира преобразуется, станет дисциплинированным и в достаточной степени оснастится для достижения этой цели. Это не заложено в природе и, следовательно, с нею не придет. Социальная сторона личности должна ориентироваться сознательно. «Общество – образовательный продукт!»

Для образования Современного государства нужно было, чтобы миллиарды человеческих существ, каждый индивидуально, осознали общую цель и пути ее достижения. Современное государство не могло возникнуть, как пустая форма при условии, что все человечество осталось позади. Каждый учитель, каждый писатель, каждый говорящий, каждая пара приятелей, ведущие беседу, составляли потенциальное первичное ядро зарождающейся социальной системы. Этим ядрам предстояло организоваться. Их существование предстояло осознать и привести в эффективное сотрудничество. В наши дни сложно себе представить, что когда-то общие места, как эти, не воспринимались обычными местами. Когда Де Виндт о них писал, множество людей с благими намерениями пытались сотворить «движения» за социальную реконструкцию в мировом масштабе из сырой неподготовленной толпы. С крайней неохотой нетерпеливые реформаторы переключили свои умы с тщетных заявлений, антиправительственных переворотов и антивоенных забастовок на предварительную перестройку мира. Ближайшая задача казалась слишком узкой, а цель – слишком далекой.

«Нельзя спрашивать у людей, чего они хотят, – писал Де Виндт. – Это ошибка демократии. Сначала вы должны придумать, чего они должны хотеть, если хотят спасти общество. Затем вы должны сказать им, чего они хотят, и проследить, чтобы они это получили».

«И далее, – продолжал убеждать он, – если вы не можете начать зарождение повсюду, то, по крайней мере, начните его у себя под рукой. Активнее запускайте ядра! Будьте сами этими ядрами!»

С самого начала жизни ядра порождали ядра. Семечко к семечку. Современное государство нужно было вызывать повсюду, и оно могло появиться где угодно.

Еще одним новшеством, с точки зрения западной цивилизации, являлось то, что Де Виндт настойчиво требовал воспитывать подростков вне семьи и отрицал казавшееся неотъемлемым право родителей формировать свое потомство в соответствии с собственными фантазиями. «Ренуклеацию» общества следовало сделать полной и всеобъемлющей. «Ядра» – это уникальные образовательные и дисциплинарные единицы новорожденного общества, учебные кружки и ассоциации морально-физической подготовки. На первом месте – умственная, моральная и физическая подготовка, на втором – социальная и политическая деятельность. Мудрый мыслитель выискивал в окружающем его социальном беспорядке благоприятные условия для зарождения первопроходцев. Он обращался к фабрикам, лабораториям, техническим школам, общественным службам, больничному персоналу, мужчинам и женщинам всех социальных слоев в поисках материала для зарождения. Он настаивал, что импульс к созданию социального порядка возникнет инстинктивно. Везде, где возникала социальная неразбериха, появлялись грубые попытки объединиться в новый директивный порядок.

Де Виндт указал на нацистов, фашистов, коммунистов и гоминьдановцев как на первые примитивные намеки на грядущую великую организацию. В этих политических движениях присутствовал дух элитарного класса, хотя они в большей или меньшей степени растрачивали его на лояльность и предрассудки прошлого.

«Они не руководят молодежью, – утверждал мыслитель. – Они пользуются людскими инстинктивными потребностями. Попытайтесь осознать, что они ищут вслепую».

А еще он процитировал отрывок из обращения к афинянам основателя христианства, святого Павла: «Тот Неизвестный Бог, которому вы поклоняетесь по неведению, его провозглашаю Я вам».

Де Виндт провозглашал еще неизвестное людям Современное государство!

Учение Де Виндта стало теорией образования, в широком смысле, утверждение Современного государства. Фактически это – неразделимые аспекты одного и того же.

«Сообщество – это образование в действии!» – заявил он.

Не останавливаясь на этих тезисах, провидец развивал схему социальной структуры через все виды производственной организации, контроля и предпринимательства. Люди должны «подчиниться и служить этой цели».

Позаимствовав слово у Ортеги-и-Гассета, но смело выйдя за рамки представлений оригинального мыслителя, Де Виндт заявил, что «полноты» жизни можно достичь, только пребывая в соответствии с Современным государством. Вся остальная жизнь могла представлять собой только «расточительство, недовольство и печаль». Становилось невозможным сохранить самоуважение, стать счастливым внутри себя, если человека не «всецело поглощало» единственно разумная цель. Старая преданность флагу, нации, классу износилась и дискредитировала саму себя. Все эти сферы стали нереальными. Они больше не взывали к лучшим сторонам человека, потому что мы видели их ограниченность. И они не могли больше поддерживать «счастливую жизнерадостность». «Уверенная и безмятежная душа» отныне перестала их обслуживать. Если бы все оставалось по-прежнему, флаг, нация и класс рано или поздно низвергли бы человека в «опустошение бесцельного самосознания». В прошлом люди могли жить и даже испытывать удовольствие от своих «патриотизмов» и деловых предприятий, потому что не знали ничего лучшего. Но теперь они узнали!

Ну и наконец, Де Виндт диаметрально противопоставил себя одной из самых страшных концепций парламентской демократии, концепции, которая все еще имела громадное значение в его время, и это была концепция «Оппозиции».

«Критикуйте, – писал он, – но не мешайте».

«Если руководящая организация в корне плоха, – учил он, – сломайте ее и выбросьте, но полностью избавьте свой разум от концепции «смотреть – видеть» и «давать – брать», как от якобы надлежащего метода урегулировать споры. Преступные парламентские правительства, которые тогда находились на последней стадии дилетантства, прогнили под грузом постоянных поправок, бесконечных вето на проекты, компромиссных сделок и шантажирующих уступок. Против каждого руководящего органа, каждой партии власти сидела другая, посвятившая себя искажению, срыву, задержке и порче, часто без всякой причины или по самым надуманным причинам, просто ради искажения, срыва, задержки и порчи того, что пытался сделать руководящий орган, в надежде унизить чужие усилия до такой степени тщетности, чтобы спровоцировать смену правительства, которая привела бы оппозицию к власти. Неискренний карьерист в такой ментальной атмосфере обретал практически безграничные возможности для получения прибыли и продвижения по службе.

Весь этот клубок идей пришлось отбросить.

«О большинстве начинаний не может быть двух уважаемых и противоположных мнений, – безапелляционно сообщил нам Де Виндт. – Глупо притворяться, что это возможно. Существует один-единственный правильный путь, и бесконечное множество неправильных. Правительство пытается идти правильным путем, все остальное – преступление. Саботаж должен прекратиться. Это всегда было одним из самых уродливых пороков передовых движений. Это фундаментальный социальный порок».

Его рассуждения о различии между критикой и оппозицией – это классика, которую мало кто читает. Жаль, потому что это очень хороший образец английской прозы ХХ века. Право на критику и обязанность излагать хорошо продуманную критику являются основополагающими для современного гражданства. Де Виндт размышлял над тем, как право и долг игнорировались поверхностным менталитетом итальянского фашизма и как фатально они переплелись с подавлением инакомыслия в России. Писатель проанализировал глупейшую безответственность цензуры в западных общинах, где не существовало закона, запрещающего сговор религиозных, политических или деловых кругов с целью пресечь те или иные публикации. Подобно общему революционному проекту Де Виндта, его предостережения против зажима общественного мнения начали по-настоящему влиять на общественность далеко не сразу. Многие не понимали, куда он клонит. На практике конфликт мирового порядка с оппозиционным духом во время борьбы за сохранение Воздушной диктатуры должен был снова и снова переходить в подавление честной критики. Критика и внушение незаметно переходили в подстрекательство и повстанческую пропаганду.

Эта четкая революционная схема Де Виндта стала яркой и тонизирующей для энергичных молодых людей середины ХХ века. Мы резюмируем здесь его основные конструктивные концепции, несмотря на то, что сегодня они кажутся банальными. Нет никакой необходимости подробно рассказывать о его дальновидных планах по объединению ядер в мировую пропаганду, потому что организация незаметно переросла в систему образования нашего нынешнего мира. Эта история, да и вообще все учебники, которыми пользуются в мире, вполне могли бы быть посвящены этому человеку. Сложные и необычайно подробные предвидения процесса мировой революции не должны нас задерживать (его книга V, “Новый мир в теле старого”, содержит все, что нужно), потому что теперь у нас появилась возможность рассказать о самой этой обширной реконструкции.

В некоторых отношениях Де Виндт оказался удивительно прозорливым, в других – человеческие реакции оценивал не совсем точно или даже вовсе неправильно. Реконструкция человеческих отношений включала в себя очень грубую работу, от которой автор бы отшатнулся. Тем не менее он так ясно и убедительно изложил все основные структурные факторы для создания Современного государства перед своими последователями, что вскоре тысячи, а затем и миллионы людей стали жить ради воплощения его идей в реальность. Де Виндт смог изобразить их так, чтобы они показались нашей судьбой, а когда мы их такими представили, они ею стали.

Несколько лет взгляды Де Виндта распространялись очень медленно. О них узнавало все больше людей, но поначалу очень немногие предпринимали попытки хоть как-то что-то реализовать на практике.

Они говорили:

«Да, пожалуй, оно верно, – а потом, немного поразмыслив, добавляли, – но неосуществимо».

Де Виндт скончался до того, как его школа мышления превратилась в настоящую силу и покорила мир. Подобно Карлу Марксу, он так и не узнал, какой урожай посеял.

В нашем описании провала Лиги Наций мы отмечали, насколько обреченным являлся этот эксперимент, потому что ни среди влиятельных людей того времени, ни среди масс не ощущалось никакого чувства целесообразности и необходимой формы для нового мирового порядка. Государственные деятели, дипломаты и политики того времени производят на нас впечатление слепцов. Невероятно, но они не видели того, что сегодня представляется нам ясным как день. Трудно поверить, что эта слепота не была преднамеренной. Но это именно так! Они не могли этого видеть. Мы читали их выступления на конференции за конференцией, пока их голоса, наконец, не затихли в поднимающейся волне катастрофы, и мы почти кричим через года, взывая и вопрошая:

«Вы – идиоты! Разве контроль над миром не был прямо у вас под носом? И было ли возможно что-нибудь еще, кроме катастрофы?»

Между тем ответ заключался в том, что не все лежало прямо под носом. Медленно, кропотливо, с постоянными повторениями и мягкими вариациями Очевидное усваивалось и распространялось в человеческом сознании. Своеобразная претензия Де Виндта на благодарность заключается не в том, что он открыл что-то новое, а в том, что он так развил и укрепил Очевидное, что отныне стало невозможно сбегать от неумолимых императивов.