В воскресенье утром я отправился погулять по городу. На улицах было людно. Католики направлялись на мессу, православные — на литургию. Один я брел без цели, пока не увидел красивую голубоглазую блондинку лет шестнадцати в сопровождении пожилой тучной дамы, видимо, выполнявшей роль дуэньи. У франков среди знати пока что преобладают светловолосые и голубоглазые потомки викингов. Судя по красно-зелено-желтому платку, частично закрывавшему сзади волосы, заинтересовавшая меня особа была замужем, а судя по тому, как потупилась, встретившись с моим очень впечатленным взглядом, нынешний ее статус был далек от того, о чем мечтала, наслушавшись песен трубадуров. Эти безмозглые певцы ртом уже устроили сумбур в женских головах в одном направлении, в котором любовь считалась выше всего. Влюбись — и вытворяй, что хочешь, не заморачиваясь, чем все закончится. Это будут проблемы мужа — так ему и надо.

Эта пара зашла в церковь святого Иоанна. У католиков места на скамьях четко распределены. В первых рядах сидят знатные, а чем дальше от алтаря, тем ниже твой социальный статус. Моя избранница заняла четвертое место от прохода во втором ряду. На пятое опустилась дуэнья. На третье, пока пустовавшее, сел я. Оно было закреплено за семейством пожилого рыцаря, который с женой и малолетним сыном или внуком, остановившись в проходе, удивленно уставился на меня, всем своим насупленным видом давая понять, что я обязан срочно пересесть. Не на того напал. Я тупо смотрел прямо перед собой, изображая «Я плохо видеть твое кричать». Блондинка напряглась, ожидая скандал. Вот они — чувства, о которых мечтала! Пожилой рыцарь оказался неспособен на подвиг. Он возлюбил ближнего своего — договорившись, усадил сына в третьем ряду, а сам расположился рядом со мной. Наверное, собирался разузнать, что за наглец нарушил неписаный закон, и сделать выговор по самое не балуй, но тут вошел священник или, как называют французы, кюре — мужчина лет двадцати, стройный, смазливый, женственный и слишком молодой для такой должности,. Видать, в родстве или сексуальной связи с каким-нибудь церковным иерархом или помогли влюбленные в него дамы, судя по тому, как выпрямила спину одна из них — сидевшая наискось передо мной жена градоначальника, который отсутствовал, потому что уехал в Иерусалим по вызову короля, и его место у прохода так и осталось свободным до конца службы.

Что там произносил молодой кюре хорошо поставленным, звонким голосом, меня не интересовало. Я наслаждался магнетизмом, возникшим между мной и блондинкой. У нас шел интенсивный и безмолвный обмен эмоциями и якобы случайными прикосновениями плечами, бедрами. Я чувствовал себя влюбленным пятиклассником. Женщинам сейчас образование не положено, поэтому не знаю, кем чувствовала себя прекрасная незнакомка. Щечки у нее порозовели. Значит, ей тоже не скучно.

Бормотание кюре и прочие ритуальные действия длились, как мне показалось, слишком долго. Все-таки он угомонился, произнеся напоследок «Ite, missa est ('Идите, отпуст (заключительное благословение) дан», благодаря чему и получило название это мероприятие.

Когда прихожане начали расходиться, я вышел в проход первым, дождался, когда, следуя в толпе, со мной поравняется блондинка, смотрящая строго под ноги перед собой, тихо шепнул ей:

— Жди ночью

Она сильнее склонила голову и проследовала дальше вместе с дуэньей. Я проводил их, отставая метров на пятьдесят. Обе женщины ни разу не обернулись, но я был уверен, что знают, что иду за ними. Они жили в двухэтажном каменном доме неподалеку от Старого дворца, где сейчас располагалась городская администрация. В каменном заборе были широкие двустворчатые дубовые ворота, выкрашенные в вишневый цвет, и рядом арочный вход с одностворчатой дверью, которая открылась после того, как дуэнья постучала с помощью бронзового кольца. Только здесь, ожидая, блондинка мельком глянула в мою сторону и сразу потупилась. Думаю, она сильно сомневается, что смогу проникнуть в ее спальню, но все равно будет ждать. Это ведь так волнительно, романтично. В ее скучной, размеренной жизни с постылым мужем появился генератор бурных эмоций. Каждый взгляд, жест, вздох приобретал теперь множество смыслов, выбирай любой.

Я проторчал рядом с ее домом часа два, пока из него не вышел слуга — ассириец средних лет с большой пустой корзиной. Туника и штаны скромненькие, из дешевой беленой ткани. Босой. Встречают сейчас по обувке, точнее, по ее наличию или отсутствию. Направился он другую от меня сторону, к рынку, хотя торга сегодня не было. Может быть, в какую-то лавку рядом с ним. Мелкие торговцы работали без выходных, закрываясь только на время визита в церковь, или синагогу, или мечеть. Догнал его на втором перекрестке.

Я поздоровался на арамейском языке и предложил:

— У меня есть разговор к тебе. Давай выпьем по чаше вина. Я угощаю.

— Да я спешу… — начал было он, но как-то не очень уверенно.

— Хозяин в отъезде, так что строго спросить будет некому, — произнес я и показал рукой на вход в заведение, где наливали из одной бочки разные вина, но цвет мог не совпадать с заказанным.

Внутри за двумя длинными столами сидели на лавках две группы по три человека в каждой, пили вино. Обе заказали по кувшину емкостью литров пять. День воскресный, спешить некуда. Я заказал литровый кувшин белого вина и белый мягкий соленый сыр к нему. Деревянные чашки, покрытые желтоватым лаком, были сравнительно новые. Вино оказалось так себе, явно разбавленное водой, как делали древние греки. Нынешние хлещут чистое.

Мы выпили, закусили, после чего я положил на столешницу арабский серебряный дирхем, который можно обменять на четыре денье, причем сделают это с радостью, потому что металл чище.

— Эта монета станет твоей, если расскажешь о доме, в котором служишь: где и какие помещения, кто и где ночует, — предложил я.

— Не могу, уважаемый! Меня за это строго накажут! — испуганно отказался Шимун, как звали слугу.

— За что именно? — задал я вопрос. — Я не собираюсь обворовывать твоего хозяина. Меня интересует его жена. Если ты никому ничего не расскажешь, никто ничего и не узнает. Уж она-то точно будет молчать.

Шимун сразу заулыбался сально, будто я с мельчайшими подробностями рассказал, как отымел его хозяйку, и выдал злорадно:

— Стерва заносчивая! Ее все слуги ненавидят!

— Вот и поможешь сделать ее жизнь сложнее, — сказал я.

— Да запросто! — цапнув монету, согласился он.

Слуга сообщил мне самое главное: собак во дворе нет. После чего подробно рассказал об устройстве дома, нарисовав схему пальцем, размазывая вино по столешнице, объяснил, как пробраться на второй этаж в спальню Арлеты, жены рыцаря Гуго де Бодемона, состоявшего в родстве по женской линии с графами Бриенскими. Он был младшим сыном, поэтому принял участие во Втором крестовом походе и при содействии графа Готье де Бриена получил два феода возле Акры. Ему сейчас под пятьдесят. Это второй брак. Оба пока бездетные.

— Только проникнуть внутрь дома ты не сможешь. Окна узкие, не пролезешь, а дверь закрывают на ночь на два засова, — сказал он в заключение.

— Если этой ночью забудут закрыть засовы, завтра получишь еще одну такую же монету, — пообещал я.

— Попробую, но как получится. Сам понимаешь, надо так сделать, чтобы никто не заподозрил меня, — пообещал он.

Я показал вторую монету и произнес:

— Уверен, что ты справишься.

Мы договорились, что в случае успеха отдам дирхем его младшему брату, который работал помощником в большой лавке, торгующей овощами и фруктами. Шимун познакомил нас, заявив, что я задолжал ему деньги. Брат, тормозной, явно небольшого ума, поверил в такое чудо.

До вечера я места себе не находил. Сказывалось продолжительное сексуальное воздержание. В голову лезли самые разные варианты, почему не получится. Во всех виноват был не я. Только перед заходом солнца угомонился, искупавшись в море. Заплыл далеко. Обратно догреб уже в сумерках. Матросы с соседних судов, разгружавшихся рядом с нами, смотрели на меня, плывущего, как на идиота. Мои уже привыкли, что их судовладелец со странностями. Именно поэтому, как они считают, выдаю зарплату вовремя и разрешаю взять больше личного груза.

Я дождался, когда заснут члены моего экипажа, включая вахтенного. Переоделся в каюте в свой черный костюм а ля ниндзя из мультиков будущего. С собой взял нож, три сюрюкена и пару сюко. Не думаю, что придется с кем-нибудь сражаться. Ночным сторожем в доме Бодемонов служит старик, который засыпает чуть ли не первым. У него есть короткое копье со ржавым наконечником, которое ночью стоит в углу у калитки. Наверное, тонко троллит хозяина, указывая, что по ночам хоть что-то у кого-то стоит.

Со шхуны я сошел тихо, не разбудив вахтенного матроса. Алиби мне не нужно, однако и лишние разговоры тоже ни к чему. Пусть экипаж думает, что я дрыхну в своей каюте. Охрану лучше любого человека несут мои салюки. Они теперь считают шхуну своей территорией и облаивают каждого чужака, который подходит у ней близко. Увидев меня, вышедшего из каюты, обе собаки встали, а потом опять легли. Они безошибочно определяют, когда я иду на охоту, а когда можно не напрягаться.

Улицы были пусты, поэтому шел обычным шагом неторопливого человека. В Акре ночью по улицам ходят патрули, поэтому криминальная ситуация сравнительно спокойная. Изредка грабят в пригородах. Наверное, «гастролеры». В одном дворе загавкала собака, услышав меня. Переждал, пока успокоится, двинул дальше. Никто ее не поддержал. На подходе к Старому дворцу увидел ночной дозор из пяти человек при одном факеле. Они долго стояли на месте, болтали о чем-то, слов не разобрал, только уловил настроение веселое. Потом пошли от меня. Последовал за ними на удалении метров двести или больше. На следующем перекрестке опять остановились. Наверное, решали, в какую сторону пойти. Отправились направо, к госпиталю и городским воротам.

Во дворе Гуго де Бодемона было тихо. Я без труда взобрался на каменный забор высотой метра два с половиной. Сверху он был округлым, хвататься и лежать неудобно. Ночной сторож был в серой котте, из-за чего сливался по цвету со стеной дома, прислонившись к которой спал у угла возле забора. Там, действительно, стояло копье. Ржавым был наконечник или нет, не разглядел, поверил слуге Шимуну на слово. Старик спал с приоткрытым ртом, дышал надсадно, словно поднимает что-то тяжеленное.

Дверь в дом была не заперта. Скрипнула тихо, потершись о косяк. Петли все еще кожаные, звуки если и издают, то очень тихие. Изнутри пахнуло теплом и выпечкой с корицей. Никогда не был любителем этой пряности, но вдруг стало грустно, будто пробираюсь в собственный дом, в котором мне почему-то не рады. Деревянная лестница, ведущая на второй этаж, как я ни старался, издавала звуки, похожие на вздохи. Подумал, что построили дом западноевропейцы. Местные богачи спят на первом этаже, где летом не так жарко, а зимой не так холодно, как на втором. Комната Арлеты де Бодемон была самой дальней из трех по правой стороне. Дверь была не заперта. Начав открывать ее, внутри услышал легкий храп. Стало обидно. Не потому, что избранница храпит, а потому, что не дождалась меня, если вообще ждала. Спальня освещалась масляной лампой, стоявшей на полочке, приделанной к стене, и заправленной, судя по запаху дыма, оливковым маслом. Кровать была справа от двери у стены и в длину от другой стены до противоположной, а в ширину с две трети комнаты. Сверху балдахин, сбоку задернутые темно-красные шторы. Не самый удачный цвет для спальни. Перед ней деревянная подставка в две ступеньки, потому что высота кровати не меньше метра. С половину оставшегося пространства комнаты захватил большой и высокий сундук, на надраенных бронзовых полосах которого бегали красноватые зайчики от золотисто-алого язычка пламени лампы.

Я медленно раздвинул немного шторы. Они были из бархата, стоили дорого. Привозят с востока: Индия или даже Китай. На кровати спали не укрытыми — тонкое одеяло из плотной ткани было скомкано в ногах — молодая красивая блондинка и пожилая дуэнья. Сейчас это в порядке вещей. Поодиночке спать боятся, наслушавшись баек про ночную нечисть. Храпела не Арлета. С одной стороны приятная новость, с другой полный облом, что не одна. Хотя…

Глаза у молодой женщины были закрыты, но я не сомневался, что она не спит, что знает о ночном госте. Я чувствовал исходящую от нее смесь страха и восторга. Мужчина пробрался ночью в ее дом, в спальню. Да все подруги сдохнут от зависти. Жаль, рассказать им нельзя об этом. Впрочем, не уверен, что у нее есть подруги. Богатые и знатные женщины сейчас в гости ходят только к родственникам, среди которых друзей не бывает. Чем дальше, тем родней и дружней. Сняв со своей головы черный капюшон-маску, я положил правую руку на теплые губы Арлеты, чтобы не вскрикнула. Даже не вздрогнула ради приличия. Наклонился и поцеловал их, мягкие, податливые. Отвечала неумело. Видимо, этим видом ласк с мужем не обменивается.

Проложив губами дорожку по теплой щеке к ушку, прошептал:

— Осторожно встань с кровати.

Арлета села медленно и с закрытыми глазами, точно боялась, что, когда откроет их, окажется, что это сон. На ней белая туника из тонкой ткани и с глубоким треугольным вырезом, через который видны были остренькие сиськи с маленькими розовыми сосками. Только когда опустила ноги на подставку, застеленную покрывалом, сшитым из разноцветных лоскутов, поверила, наверное, что не спит, и резко распахнула веки. Зрачки были во всю радужку и казались черными. Они смотрели сквозь меня и как бы констатировали: «Вот ты и попался!». Зрелище было жутковатым. Такое впечатление, что передо мной другая женщина. Видимо, я выглядел так же потусторонне, потому что и на лице женщины появился испуг, из-за чего оно начало стремительно очеловечиваться, что ли, становиться даже красивее, чем было при солнечном свете. Я улыбнулся — и Арлета улыбнулась в ответ. Она собралась что-то прошептать, но я указательным пальцем расплющил ее губы посередине, приказав молчать. Взяв ее на руки, удивительно легкую, снял с кровати и поставил на пол у комода. После чего прихватил большую кожаную подушку, набитую перьями и тонкое одеяло из плотной красновато-коричневой ткани. Из постельного белья только простыня. Позаимствовали у аборигенов. В Западной Европе пока обходятся без таких излишеств, даже богачи. Я показал жестами, чтобы Арлета постелила нам на полу, и бесшумно задернул шторы. Не будем мешать дуэнье.

Раздеваться не стал, чтобы не убегать голяком, если что. Я привык спать на кошме, постеленной на земле или палубе, а вот моей изнеженной любовнице было жестковато. Она повертелась на спине, устраиваясь. На мои ласки откликнулась бодро и неопытно. Всё, чему их сейчас учат перед браком — это лечь на спину, раздвинуть ноги и не мешать мужчине, как бы неприятно ни было, и особо продвинутым показывают, как стоять раком, чтобы не раздражало ерзанье на ней и сопение мужа. В последнем случае легче представить, что занимаешься этим с мужчиной своей мечты, не пьющим одеколон.

Как догадываюсь, Арлета предполагала, что будет что-то подобное тому, что с мужем. Если и ожидала чего-то лучшего, то ненамного. Предполагаю, что природа создала любовь всего лишь для того, чтобы женщины хотели и получали возможность рожать детей. С мужем не выходило, вот и появился повод наплевать на условности, законы и попробовать залететь от другого. Если родится ребенок, все понесенные потери, репутационные и материальные, будут оправданы.

Я начал неторопливо, постепенно углубляя ласки. Арлета сперва была скованной, но в какой-то момент вдруг словно бы скинула с себя панцирь черепахи и полностью отдалась чувствам. Мне даже пришлось закрывать ей рот, чтобы не пищала и стонала слишком громко. Ее мелкие острые зубки скользили по моей обслюнявленной ладони, пытаясь ухватиться хоть за что-то, чтобы сдержать рвущиеся наружу страстные звуки. Сиськи у нее были небольшие и упругие, с затвердевшими, прямо таки каменными сосками. На лобке густая, спутанная растительность. Половые губки уже повлажнели. Я быстро догадался по ее реакциям, как ласкает себя, завел хорошенько, а потом ввел два пальца во влагалище и сделал резкий массаж его, заставив замычать утробно, со смесью удовольствия и испуга, задергаться всем телом, сжать ноги и согнуть в коленях, что не помешало выплеснуться тонкой струйке сквирта, несколько теплых капель которого упали на мою руку.

После чего Арлета расслабилась в истоме, раздвинула ноги: дальше делай, что хочешь; я свое получила и больше ничего не боюсь. Я вошел в нее, горячую, сочную. Расслабившееся влагалище все еще было узким и упругим, но, благодаря накопившейся, обильной смазке, член скользил легко. Моя любовница опять начала заводиться, и мне пришлось левой рукой закрыть ей рот, чтобы не шумела громко. Перед оргазмом она все-таки умудрилась добраться до низа моей ладони и вцепилась в нее сбоку острыми зубками, замычав продолжительно и как бы икая при каждой пульсации. Затухала долго, время от времени вздрагивая всем телом, будто ей зябко.

Я лег рядом на бок, положив ладонь на дальнюю, левую сиську, под которой в глубине грудной клетки бесшумно и часто барабанило сердце. Попробовал угадать, о чем думает Арлета, если вообще способна сейчас думать. Теперь для нее на всей земле есть только один мужчина, который за это поплатится. Любовница положила обе свои маленькие ладони на мою, как бы накрыли ее домиком, чтобы не улетела, как птица, и беззвучно заплакала. Я догадался по вздрагиванию тела. Не отвлекал ее. Пусть насладится в полной мере. Дорогу в рай находят всего раз. Дальше это уже будет знакомый путь, не такой удивительно прекрасный.

Вдруг заметил, что чего-то не хватает. Не сразу понял, что не слышу храпения. Значит, все-таки разбудили дуэнью. Шума не поднимает. То ли боится, то ли не хочет мешать, паразитирует на чужих чувствах.

— Мне пора. Приду завтра, — прошептал я Арлете, высвобождая свою руку.

— Я буду ждать, — пообещала она.

На этот счет у меня никаких сомнений. Теперь вся ее жизнь будет ожиданием мужчины, который сделает счастливой.

Я бесшумно выскользнул из спальни. Может быть, излишне подозрителен, но мне показалось, что не спали и в других комнатах на втором этаже, отслеживали все звуки: тихий скрип половиц, «вздохи» ступенек лестницы, «всхлип» входной двери, которую затворил плотно. На открытом воздухе было свежее. Ночной сторож безмятежно дрых. На работе в любом месте и позе спится намного слаще, чем дома в кровати.