Маркитанов потянул спуск автомата: первая же очередь зацепила двоих, а остальных заставила поспешно покинуть улицу и искать укрытия в ближайших зданиях. Сдернутая растяжка гранаты возвестила о себе негромким щелчком, но в суматохе никто не обратил на это внимания. Отсчет секунд, и еще троих солдат разметало взрывом. Наступающие замешкались.

— Вперед, вперед! — неслось сзади, и солдаты, превозмогая страх, расползались по петляющим средь домов улицам. Вскоре выстрелы и крики неслись со всех сторон, изредка раздавались взрывы, унося все новые и новые жизни.

Оставшись в одиночестве, старший сержант Глотин медленно пятился по образованному перекрытиями крыш тоннелю. Он, слыша шаги нагоняющих его солдат, осторожно переступил невидимую в полутьме растяжку и готовился свернуть за угол, когда на его пути из переулка возникло сразу четыре вооруженные фигуры, за ними еще несколько. Старший сержант понял, что его обошли, что он оказался в ловушке. Сергей прижался к стене, мысли заметались в поисках выхода, но вот в узком тоннельном проулке показались и шедшие следом — ловушка захлопнулась. Ни автоматная очередь, ни бросок гранты не могли изменить ситуацию. Конец был один. Зажавшие его с двух сторон враги сходились, один из них заметил старшего сержанта, ствол вражеского автомата качнулся. Сергей сделал выбор.

— Сдохните вы все! — крикнул он и дернул ногой приготовленную для врага растяжку. Взрыв установленного на нее фугаса потряс стены, обвалил перекрытия, разметал и разорвал на части человеческие тела. А все время пребывавший в действии старший сержант Глотин даже не успел ощутить страха перед неизбежностью смерти, только на тысячную долю секунды почувствовал ужасающую боль, и мир рухнул, обломки мироздания в виде каменно-глиняных стен и арок упали на искромсанные тела, создав для погибших единую могилу. А бой продолжался.

— Прикрой! — рыкнул Черныш, перебегая к очередному зданию. Здесь, в этой части поселения, по какой-то причуде дома не жались друг к другу, а расходились веером, удаляясь друг от друга и образовывая значительные открытые пространства. Автомат Маркитанова застучал дробной очередью. Тут же над его головой зашлепало, посыпалась глиняная крошка. С противным визгом ушли в небо срикошетившие от камня пули. Кровь от раны в руке, пропитавшая одежду, запеклась, черным пятном окружив небольшое отверстие в простреленной материи, а образовавшиеся из кровяных сгустков тромбы надежно закупорили ранки, почти остановив кровотечение. Боли прапорщик не замечал, полностью погрузившись в круговерть боя.

— Красный! — крикнул он, давая понять своему напарнику, что у него в магазине закончились патроны.

— Держу, — рявкнул в ответ тот, и Маркитанов, упав за стену, быстро перезарядил оружие. Тут же вскинул автомат:

— Отход! — крикнул он, выцеливая одного из наступающих. Сквозь звук выстрелов Маркитанов услышал топот ног бегущего подполковника и снова нажал спусковой крючок, остужая наиболее ретивых противников. Через секунду раздался глухой звук падения — подполковник достиг укрытия. И уже в следующий миг до ушей прапорщика долетело требовательное:

— Пошел!

Маркитанов метнулся вслед за подполковником.

Прикрывая друг друга, они отходили к маленькой площади, где было оборудовано нечто вроде небольшого дота, с несколькими бойницами и запасом боеприпасов, но самое главное — туда подходили провода от установленных перед площадью двух американских противопехотных мин «Клеймор». К ним-то и выманивали противника спешно отступавшие спецназовцы. В случае везения враг должен был потерять в этом месте значительное количество личного состава. Вот только существовало и одно но — отступать из импровизированного дота было попросту некуда. За зданием, в котором его оборудовали, расстилалась пустыня. Уже перед самой площадью, сойдясь вместе, подполковник и прапорщик на секунду остановились. Чтобы понять друг друга, хватило одного взгляда, не сговариваясь, они вытащили из разгрузки по гранате, одновременно потянули кольца, так же одновременно швырнули их к противнику. Два взрыва слились в один, и спецназовцы изо всех сил рванули через площадь, стремясь как можно быстрее пересечь открытое пространство. Последние пару метров подполковник преодолел в прыжке, с приземлением за дверью уйдя на перекат. Прапорщик достиг укрытия не столь эффектным образом, но тем не менее развернулся в направлении противника раньше оказавшегося у противоположной стены Анатолия Анатольевича.

— Ну что, брат, готов? — прохрипел тяжело дышавший подполковник.

— К чему? — уточнил не менее запыхавшийся прапорщик.

— К героической гибели, к чему еще?! — то ли пошутил, то ли всерьез пояснил Черныш. Если это была шутка, то она получилась так себе. Если нет…

— Не дождетесь! — фыркнул Маркитанов, проверяя наличие в разгрузке магазинов. Как оказалось, один был потерян, еще один безнадежно испорчен застрявшей в нем (видимо, рикошетной) пулей. Остальные, по большей части пустые, пребывали в наличии. Тяжко вздохнув, он взглянул через амбразуру на прилегающую площадь и, не увидев почему-то замешкавшегося врага, достал пачки с патронами и, разорвав упаковку, принялся забивать опустевшие магазины. Подполковник занялся тем же самым. Какое-то время слышались быстрые щелчки.

Доснарядиться им не дали.

Майору Ивлеву с находившимися вместе с ним старшим лейтенантом Рогожиным, старшим сержантом Котовым, уцелевшим в первой перестрелке туарегом и сержантом Ерохиным, взамен закинутой за спину винтовки взявшим автомат убитого караван-баши, предстояла едва ли не самая трудная задача — намертво перекрыть центр поселка. Тем самым вынудив противника двигаться напичканными взрывчаткой окраинами, преследуя остальные подгруппы разведчиков. Поэтому, разделившись на две пары, подгруппа Ивлева заняла оборону, блокировав сразу три улицы, которые буквально через полсотни метров расползались многочисленными проулками и переходами. Войди туда подразделение ливийцев, и сдержать их, и даже уследить за их перемещениями, стало бы совершенно невозможно. Караванщики во главе с Идигером прикрывали фланги. Одним словом, четыре спецназовца и иже с ними заняли оборону и приняли бой.

Капитану Лобову и оказавшимся в его подчинении бойцам досталась задача попроще: отходить, взрывать и вновь отходить. Несмотря на это, им уже приходилось тащить угодившего под шальную пулю младшего сержанта Бурцева. Рядовой Бурмистров, на чьи плечи в прямом смысле легла основная тяжесть переноски раненого, бранно ругался, но терпел. Лобов же прикрывал отход, попутно не забывая приводить в действие установленные ловушки. Гремели взрывы, противник нес потери. Все шло своим чередом.

— Русский, сдавайтесь! — донеслось до ушей пребывающих в ожидании очередной атаки разведчиков. Черныш и Маркитанов переглянулись: кричать в ответ банальное «Русские не сдаются!» не хотелось.

— Промолчим? — предложил подполковник, и прапорщик согласно кивнул.

— Пусть понадрывается.

Переговорщик не заставил себя ждать — вновь послышалось требовательное:

— Русский, сдавайтесь!

— У них там что, пластинку заело? — Маркитанов облизнул покрытые пылью, соленые от пота губы и сплюнул, — могли бы что-то новенькое добавить.

И действительно, через минуту от кричавшего поступило новое предложение:

— Жизнь, гарантирую жизнь!

И вновь в ответ молчание.

— Сдавайтесь! Иначе смерть! — грозно пообещали с противоположной стороны площади.

— И кто там такой горластый? — поинтересовался Маркитанов, вовсе не рассчитывая на ответ. Но он его все же получил, не слишком точный, но тем не менее.

— Знакомый субъект, — откликнулся Анатолий Анатольевич, и немало удивившийся Маркитанов вперил свой взгляд в подполковника:

— Это как?

А Анатолий Анатольевич защелкнул очередной патрон в снаряжаемый магазин и пояснил:

— Имел сомнительную честь беседовать с этим типом на недавних переговорах. Тоже суетился с предложениями… — И от всего сердца: — Да пшел он в задницу!

Черныш зло поморщился и, забив последний патрон, сунул магазин в разгрузку. А вражеский голос продолжал увещевать:

— Мы знаем, что вы там. Отступать некуда. Вы в безвыходный положение, — слегка коверкая слова, надрывался полковник Томпсон, а спецназовцы все молчали. Наконец, видимо поняв, что увещеваниями ничего не добиться, полковник приказал атаковать.

Под грохот очередей ливийские солдаты пошли вперед и почти сразу оказались на открытом пространстве.

— Давай! — крикнул Маркитанов, видимо, забыв, кто кому подчиняется, и подполковник, доверившись своему спутнику, лишь мельком взглянув на атакующих, замкнул контакты. Грохот взрыва, свист рикошетов, а следом стоны и проклятия, возвестившие: сработавшая мина с лихвой оправдала возложенные на нее надежды. Маркитанов и Черныш выпустили по паре очередей, без всякой жалости добивая раненых и убивая уцелевших, пытавшихся оттаскивать своих покалеченных товарищей. Наконец, те, кому удалось спастись, укрылись за развалинами домов, а на площади остались только трупы. Наступательный порыв угас, так и не разгоревшись во все сметающее пламя. Солдаты противника на какое-то время притихли, чего не скажешь о руководившем ими американце:

— Вам последний шанс. Сдавайтесь, — раздался голос все того же неугомонного в своей настойчивости переговорщика.

— Ага, счас, только барахлишко прихватим… — прокомментировал Маркитанов, а вслушивавшийся в звучавшие в различных районах поселка выстрелы и взрывы подполковник Черныш только усмехнулся.

В конце концов полковнику Томпсону надоело срывать голос — он замолчал.

Тем временем штурмующие решили сменить тактику — сразу несколько гранатометов отработали по стене здания, в котором засели обороняющиеся. Но те к тому времени (предполагая подобный оборот дела) перешли в соседнюю комнату. Все усилия гранатометчиков пропали втуне. Но не знающие этого солдаты вновь пошли в атаку. На этот раз они рассыпались по всей площади, и потому подрыв второй мины не нанес столь губительного урона, как подрыв первой. Но все равно и в этот раз зинтанцы были вынуждены отступить, точнее поспешно бежать с площади. Так поспешно, что стрелявшим им вдогонку спецназовцам удалось поразить только одного противника.

Третья атака началась с долгого предварительного обстрела. Разведчики пробовали отвечать, но стрельба получалась неприцельной, и большая часть пуль уходила мимо. А боеприпасы меж тем таяли.

— Ну все, поперли! — вскидывая автомат, проворчал присевший под подоконником Черныш. Отошедший в глубину комнаты Маркитанов выпустил короткую очередь, сместился в угол, тут же вбежал вверх по находившейся там и ведущей на второй этаж лестнице, и из проделанной в стене дыры поразил двойку вырвавшихся вперед ливийцев.

— Гранаты! — крикнул подполковник, осознав, что еще немного, и арабы ворвутся в здание. Эфка из его руки стремительно упорхнула на улицу. Взрыв, и следом еще одна граната, брошенная прапорщиком, упала вниз и запрыгала, покатилась по каменистой площади. Еще врыв, и осколки посекли не успевших найти укрытие наступающих. Не добежавшие всего ничего до противника солдаты повернули вспять.

— Еще одну атаку отобьем, и, кажись, хандец, — пессимистично заметил рассевшийся на полу подполковник.

— Угу, — вынужденно согласился спустившийся со второго этажа прапорщик, правой рукой потрогав разгрузку, выдохнул, — у меня патроны почти ек, две гранаты на закуску, и кирдык.

Черныш в ответ невесело усмехнулся:

— Пойдем в рукопашную? — спросил он. И опять было непонятно — пытается подполковник так шутить или говорит серьезно? Маркитанов молча пожал плечами. Рассчитывать на помощь не приходилось — остальные подгруппы вели свои локальные войны и, видимо, тоже рассчитывали на чью-то помощь.

Полковнику Томпсону надоела эта возня. Он вызвал к себе всех находившихся неподалеку офицеров и гневно потребовал результата. Те слушали молча, ничем не выдавая своих эмоций, лишь капитан, принявший командование батальоном вместо убитого Хафтара, время от времени бросал на американца лишенные какого-либо почтения взгляды. Когда же у него на груди пискнула вызовом рация, он и вовсе повернулся к говорившему спиной. Эфир полнился срывающимся от волнения голосом — оставленный на барханах наблюдатель спешил доложить своему старшему офицеру складывающуюся обстановку.

— Эфенди, — горячо затарабанил он, — наблюдаю на горизонте клубы пыли. Предполагаю: колонна машин, — и после секундной паузы, — туареги, эфенди.

Получив это сообщение, временно исполняющий обязанности комбата капитан задумался лишь на мгновение.

— Мы сворачиваем операцию, — глядя прямо в лицо американцу, заявил он.

— Что? — вылупился полковник, никак не ожидавший такого поворота событий.

— Сюда идет помощь от туарегов, — спокойно и все так же глядя в глаза полковнику произнес капитан. — Мы уходим, — сказав это, он поднес к губам микрофон радиостанции и начал отдавать команды.

— Вы не смеете! — Томпсон затряс выхваченным из-под одежд пистолетом. — Я сообщу о вас министру!

— Поцелуй мою задницу! — бросил капитан, совершенно не обращая внимания ни на летящую с губ Томпсона пену, ни на его отливающий чернотой пистолет. — Мы — свободный народ. Хочешь, бери своих русских сам. Мы уходим! — подтвердил свое решение капитан и вновь повторил команду на отход. Уже делая первый шаг в сторону околицы, бросил: — Мы и так потеряли слишком много людей.

Томпсон попробовал протестовать, но его больше не слушали. Солдаты и офицеры ливийской армии, подхватив своих раненых и оставив убитых на волю Аллаха, дружно повалили к выходу из столь негостеприимного селения.

Отступление противника явилось для спецназовцев полной неожиданностью. Маркитанов первым обратил внимание на необычное оживление в стане неприятеля. Сперва он было подумал, что к тем подошло подкрепление, но прислушавшийся к доносящимся командам Черныш сообщил совершенно противоположное:

— Они уходят.

Заявление было столь неожиданно, что Маркитанов всерьез засомневался.

— Не может того быть. Может, ловушка?! — заявил он, вглядываясь в глубину поселка через проделанную в стене амбразуру.

— Нет! — уверенно ответил подполковник и пояснил: — Я слышу голос нашего агитатора-переговорщика — орет как резанный, требует повиновения, но его отказываются слушать. И это, похоже, действительно американец — грозит карами своего флота.

— Обалдеть! — ошеломленно выдохнул прапорщик. И тут же: — Так что, за ними следом?!

— Да, — кивнул подполковник, — по очереди. — И добавил: — Сперва я.

Маркитанов не стал спорить, с легкостью пропуская старшего по званию вперед.

— Прикрывай! — подполковник вышмыгнул в приоткрытую дверь и изо всех сил помчался вперед, пересекая открытую со всех сторон площадь. Его уверенность оправдалась — противник отошел. Он остановился и махнул рукой прикрывавшему. Тот не заставил себя ждать и уже через несколько секунд оказался рядом.

— Не спешим, — предостерег подполковник и вновь первым двинулся дальше.

Вскоре они почти настигли отступающих и, не вступая в перестрелку, продолжили незаметное преследование. А врагов оставалось еще много, гораздо больше, чем хотелось, и когда они высыпали за пределы зданий, по-прежнему шедший впереди подполковник остановился и негромко скомандовал:

— Давай!

Повинуясь приказу, Маркитанов утопил на телефоне кнопку вызова, приводя в действие дистанционный взрыватель. Последний сюрприз для противника — установленный в дыре под стеной фугас вздыбил песок и разметал камни под ногами ливийцев, уничтожив многих и превратив поспешное отступление уцелевших в паническое бегство.

Контуженный, раненный в левую ногу осколком, полковник Томпсон напрасно молил о помощи. Потерявшие свой боевой пыл солдаты запрыгнули в оставшиеся целыми джипы и заторопили водителей. Те наподдали газу, и повинующиеся их воле автомобили, выбрасывая из-под колес гравий, рванули прочь, как можно дальше от страшного места. Глядя вслед удаляющимся автомобилям, Томпсон осыпал проклятиями своих неверных союзников. Но никакие обещанные им кары не могли заставить машины повернуть вспять. Он огляделся по сторонам в поисках укрытия. Все, за что можно было спрятаться, находилось впереди, но острая боль, пронзившая голень, мешала идти — действие таблеток заканчивалось, а забросить в рот новые недоставало времени — следовало спешить, мгновения, отведенные на спасение, утекали. Томпсон сорвал закрывающий лицо и не дающий дышать платок и, волоча все сильнее и сильнее немеющую ногу, с трудом добрел до оставленного отступающими солдатами джипа. И только коснувшись рукой его бампера, полковник понял: все надежды на спасение рухнули — радиатор и весь капот оказались изрешечены осколками. Силы покинули Томпсона, опустившись на колени, он заполз в тень автомобиля и, упав на спину, принялся ждать прихода неминуемой смерти.

Первым, как ни удивительно, из развалин вслед за сбежавшими солдатами, выскочил Идигер Баханги. Видимо, он успел заметить оставшегося в одиночестве, едва ковыляющего человека и захотел оказаться подле него первым, тем более что на последних метрах тот сорвал головной убор, и его рыжую шевелюру не заметил бы только потерявший зрение.

Полковник Томпсон плакал от боли и проклинал себя за самоуверенность. Ошибка, ошибка и еще раз ошибка. Первая: он не учел коварства русских — заманить в уготованные сети и бить не в честном бою, а минными ловушками. Думая так, полковник даже перед самим собой кривил душой — какой честный бой может быть между неравными по численности противниками?

Вторая ошибка заключалась в том, что он не предположил наличия у русских оружия, способного противостоять боевой технике. И третья, самая главная ошибка: он доверился не тем людям.

И вот теперь, после череды ошибок и просчетов его ждала безвестная смерть. Возможно, его мясо склюют птицы, а кости растащат по пустыне ненасытные звери.

«И все из-за этих арабов. Союзнички…» — в сердцах выругался Томпсон, и тут же до него долетел звук шагов. Он вздрогнул. Напряженно вслушиваясь, он в надежде защититься потянулся к оружию, но того не оказалось на месте. Полковник даже не помнил, когда выронил из рук пистолет, а шаги приближались.

«Неужели все? Неужели меня сейчас убьют? Нет, так не должно случиться, должен же быть выход». — Удивительно, но полковник не впал в панику, неотвратимость смерти придала ему так недостававшей смелости. «Выход есть всегда!» — заключил он, принявшись искать спасительное решение. Еще никогда его мозг не работал с такой невероятной быстротой и четкостью. Когда рядом возникла чужая тень, Майклу Томпсону было что сказать подошедшему.

Баханги пристально вгляделся в лежавшего перед ним жалкого, испуганного человечка, чей пистолет он только что поднял с горячей поверхности плоского камня. Не ощущая к нему ни капли сострадания, Баханги вытянул руку с зажатым в ней оружием. Черное отверстие уставилось в бледное лицо, и лежавший, протестующе замахав руками, торопливо заговорил, спеша высказаться прежде, чем туарег сделает смертельный выстрел. А тот склонился, не спеша ставить точку, и всмотрелся в глаза раненого, будто наслаждаясь отражающимися в них муками ожидания смерти.

Баханги молчал, а полковник продолжал говорить. Постояв так пару минут, Идигер прищурил глаз, прицелился и, потянув спусковой крючок, выстрелил.

— Конец пиндосу! — выпрямляя спину, выкрикнул он. После чего оттянув книзу платок, смачно плюнул на грудь поверженного противника. Поправив лисам, Баханги развернулся и решительно зашагал обратно к развалинам.

— Американец? — только и спросил Черныш у вернувшегося туарега.

— Да, — односложно ответил тот и добавил, — ненавижу пиндосов!

Подполковник понимающе кивнул — Идигер имел полное право ненавидеть американцев: они разрушили всю его предыдущую жизнь. Но Анатолий Анатольевич быстро оставил рассуждения на эту тему — появились доклады о потерях. За мрачным подведением итогов боя ни у кого не возникло и мысли проверить сказанное туарегом, тем более что на горизонте появились столь долгожданные автомобили, точнее, очередные клубы пыли. Получивший короткое сообщение Идигер уверил, что это прибыли его люди.

Пыльное облако приближалось, и вскоре стало видно колонну из четырех машин — двух легковушек и двух небольших грузовичков.

«Слава богу!» — вперив взгляд в горизонт, подумал подполковник. Теперь, с прибытием помощи, казалось, даже дышать стало легче. Он привалился плечом к стене и смахнул с лица бегущий по нему пот. За спиной майор Ивлев хрипящим голосом отдавал указания подчиненным. Закончив с указаниями, Ивлев подошел к подполковнику и молча остался стоять рядом с ним, ожидая прибытия дружественной помощи. Остальные спецназовцы взялись за насущные дела: трое занялись сбором брошенных боеприпасов и оружия, еще трое отправились на поиски так и не объявившегося старшего сержанта Глотина. Младший сержант Бурцев, после сделанного ему обезболивающего укола, спал в тени здания. Отошедший в сторонку Идигер о чем-то переговаривался по радиостанции со старшим подъезжающей колонны.

Машины двигались медленно, настороженно. Водители с опаской поглядывали на все еще дымившиеся остовы чужой техники. Наконец, автомобили подкатили к границе поселения и остановились. Прибывшие начали покидать транспорт. Подполковник Черныш, видимо, ожидавший, что из крытых кузовов грузовичков тут же посыплются вооруженные туареги, оказался жестоко разочарован, когда из-под брезентовых пологов так никто и не появился. Все воинство, то бишь долгожданная помощь, оказалось представлено в виде сидевших за рулем трех мужчин и одного мальчишки — такого же водителя. Совсем не о такой поддержке чаял подполковник, совсем не о такой — при виде обещанной «подмоги» его перекосило будто от зубной боли. Но возмущаться он не стал, только и вырвалось:

— Офигеть!

По-прежнему находившийся подле него Ивлев коротко выругался.

Вскоре вернулись трое уходивших на поиски Глотина. Новости оказались печальными: старший сержант погиб, подорвавшись на собственноручно установленном фугасе. Там же обнаружились фрагменты многочисленных тел противника. Вывод напрашивался сам собой — оказавшись в окружении, спецназовец совершил самоподрыв. То, что от него осталось, уместилось в небольшом пакете.

Время торопило, следовало заканчивать дела здесь и двигаться дальше. Майор Ивлев зычным окриком собрал командиров на совещание.

— Итак, — начал он, — у нас двое убитых — Глотин и Серов, один тяжелораненый Бурцев. Легкораненых двое — Рогожин и Вениаминыч.

— Меня можно не считать, — отмахнулся Маркитанов, — царапина.

Ивлев, не обратив на протест внимания, продолжил:

— Бурцеву необходима эвакуация. Потребуется сопровождающий или двое… Рогожин едет без вариантов, Маркитанов… — ротный кинул взгляд на подполковника, тот незаметно покачал головой — оставаться без такого опытного вояки, как прапорщик, в момент, когда их и без того осталось нет да ни хрена, было бы до расточительности глупо. И командир роты сделал вид, что смилостивился. — Ладно, Вениаминыч, остаешься. Тебя же, Валер, и Бурцева отправим с одним из джипов. Довезут до окраин города Мизда, там выйдешь по спутнику на наших. Вас эвакуируют. А может, мы вас еще догоним, — майор попытался улыбкой подбодрить совсем скисшего старлея, но тот только скривился. Душа старшего лейтенанта Рогожина разрывалась на части: с одной стороны, хотелось дойти с товарищами до конца, с другой — появилось желание петь, радуясь тому, что здесь для него все закончено и война с шествующей с ней рука об руку смертью оставались позади. Еще несколько дней, и он, старший лейтенант Рогожин, будет дома. Но мысли путались, сплетаясь в комок душевной боли.

— Слушаем дальше, — Ивлев перехватил поудобнее так ни разу и не выпущенный из рук автомат, — время торопит. Заканчиваем как можно быстрее все дела здесь и стартуем к оазису. Технику оставляем вне зоны видимости противника. Выдвигаемся пешим порядком. С моментом штурма и тактикой определимся на месте. Вопросы? Вопросов нет. Тогда: пока все свободны… то есть что делать — вы знаете.

Рядом со стеной одного из зданий бойцы копали одинокую могилу — место вечного упокоения младшего сержанта Серова Леонида Павловича. От старшего сержанта Глотина Сергея Николаевича хоронить оказалось практически нечего — все, что от него осталось — окровавленные клочки одежды да искуроченный взрывом кусок металла, бывшего когда-то пулеметом. Все это: и куски одежды, и пулемет положили в могилу вместе с Серовым.

Прапорщик Маркитанов подошел к краю могилы и, нагнувшись, взял комок глины. При этом его губы едва заметно шевельнулись, озвучив неожиданно пришедшую на ум фразу:

— И посыпались с неба звезды.

Это было произнесено так тихо, что вряд ли кто услышал, да ему бы этого и не хотелось. Он постоял еще некоторое время и, наконец, прощаясь с погибшими, бросил зажатый в кулаке комок в яму. Ударившись об обломки пулемета, глина рассыпалась поверх укутанного в лисам тела.

Отходя от могильного края, Маркитанов, окинув взглядом стоявших там же бойцов, тихо спросил:

— Больше ничего не нашли?

— Там обвалилось все, может, где в стороне под завалами и лежит что, но неделю разбирать надо, а то и больше, — пояснил рядовой Бурмистров, ходивший на поиски погибшего.

— Понятно, — вздохнул прапорщик. На сердце было тягостно: из головы все не шла картина, когда он орал на погибшего, приказывая тому приступить к выполнению намеченного плана. К горечи потери смутно примешивалось чувство вины, заставляя терзать себя бесплодными раздумьями. «Может, будь жив Серов, и у Глотина сложилась бы другая судьба? Или же они все равно погибли бы?» — заданный вопрос не имел ответа. Маркитанов еще раз вздохнул и направился к подполковнику Чернышу, стоявшему около угла одного из знаний и о чем-то ожесточенно спорившему с Идигером Баханги.

— О чем базар? — подойдя, Маркитанов бесцеремонно влез в чужую беседу.

— Да вот, товарища за советскую власть агитирую, а он ни в какую, — с горькой улыбкой пояснил Анатолий Анатольевич.

Идигер фыркнул и, сверкнув очами, покинул место разговора.

— Обиделся, — поглядел ему вслед прапорщик. — А чем же ему так советская власть помешала?

— Говорит, ПЗРК ему отдать, и все тут. Аж на слюну исходит. Я руками развожу, не могу, мол, расползется оружие по всему миру, собьют гражданский лайнер, а кто виноват?

— А он?

— Он твердит: «Американцев бить будем». А где они, американцы? До них добраться — руки коротки, разве что опять-таки гражданский лайнер?!

— Нафиг, нафиг! — замахал руками Маркитанов.

— И я о том же. Вот и не уступил. Говорю: «Тебе что, мало собранных трофеев? И вообще, брат, хватит делить шкуру неубитого медведя!» А он мне про погибших погонщиков рассказывает. А то, можно подумать, у нас обошлось, блин! — чувствовалось, что подполковник мысленно все еще продолжает недавний спор.

— Разругались? — участливо предположил прапорщик.

— Почти, — согласился подполковник.

— Кстати, а где тот игиловец*, что туареги в плен взяли? — спохватился Маркитанов. В ответ подполковник сперва отмахнулся, потом все же снизошел до пояснений:

— Пуля шальная нашла. Так что теперь без проводника. Может, оно и к лучшему. Лишний грех на душу не брать.

— Согласен, — задумчиво почесал макушку прапорщик.

Караванщиков хоронили отдельно и вряд ли соблюдая предписываемые ритуалы — война, никого не спрашивая, вносит в жизнь свои собственные распорядки. Идигер на церемонии не присутствовал, вместо этого он, отойдя далеко в сторону, что-то втолковывал старику — водителю джипа, тот хмурился, отчего морщины вокруг глаз и на лбу становились еще глубже, но, видимо, сильно не возражал, потому как под конец беседы зацокал языком в знак согласия. Глаза Идигера сверкнули от удовлетворения, и, отправив водителя к машине, он направился в сторону расположившихся в тени офицеров.

— У джипа Бадретдина поломка, — подойдя, сообщил он. — Надо исправлять. Поедем на грузовиках.

И правда, старик водитель, добредя до своего автомобиля, поднял капот и, нагнувшись к двигателю, принялся что-то делать.

— Мы можем помочь починить, — предложил Лобов, — я в автомобилях шарю.

— Нет, нет, — как-то даже слегка испуганно запротестовал Баханги, — нам надо спешить. Спешить надо. А он сам, все сам. Мастер. Хороший водитель, да. На грузовиках пойдем, — повторился туарег, тут же поясняя: — Второй джип доставит ваших раненых в город Мизда. Идигер держит слово, — в его голосе явственно прозвучал укор, адресованный подполковнику Чернышу.

Анатолий Анатольевич поморщился и, вперив взгляд в туарегского аменокаля, одобрительно кивнул:

— Очень хорошо. Тогда грузимся?

— Да, брат, — согласился Идигер. И повторил: — Нам надо спешить.

Первым стартовал автомобиль с ранеными. Затем грузовики с разместившимися в них остальными разведчиками. А джип старого Бадретдина так и остался стоять с поднятым капотом. Сам же водитель ходил вокруг и время от времени что-то выкрикивал. Когда же наконец грузовики скрылись за горизонтом и пыль за ними осела, Бадретдин резво захлопнул крышку капота и завел ровно заработавший двигатель.

Грузовики мчались к намеченной цели. Под тентом грузовика царила жара, и это несмотря на постоянный приток свежего воздуха, впрочем, щедро сдобренного клубами летевшей из-под колес пыли. Очень скоро одежда и лица спецназовцев покрылись серым налетом. «Как пеплом» — пришедшее в голову Маркитанова сравнение ему не понравилось, и он, закрыв глаза, постарался думать о чем-то приятном. Как назло, в голову лезла какая-то чертовщина, то пред мысленным взором тянулась бесконечная дорога, то мелькал покосившимися крестами заросший канадской лебедой погост. Почему-то канадская лебеда виделась наиболее отчетливо. Не найдя успокоения в раздумьях, прапорщик открыл глаза и вперил взгляд во вьющиеся за бортом кузова клубы пыли.