Задняя стена «Гераней Прованса» была серой и грязной. Да и весь двор украшали такие же стены соседних домов. Мы открыли дверь, обитую, казалось, тканью старого полосатого одеяла и по шаткой лестнице поднялись на второй этаж. Я придерживал кровоточащее плечо.

— Я помню, направо и до конца. Услышал ваш разговор.

— Да.

Полковник прошел вперед, открыл дверь и крикнул:

— Жулькин! Надо срочно перевязать Гиляровского! Он ранен! И попроси приехать сюда доктора Зиновьева!

Мы вошли за ним в небольшую комнату. Как вам описать ее обстановку? Горела только одна керосиновая лампа. Большая двуспальная кровать. А на полу в луже крови лежал Шахтинский со связанными руками и смотрел на нас, не мигая. Его зонт лежал на полу, под картиной, где Венера… судя по всему это была Венера… лобызалась с фавном. Жулькин открывал от простыни целый лоскут, чтобы перевязать мне плечо. На стуле возле поверженного «Венчика» сидела мадемуазель Борцова. В руке у нее был крохотный пистолет. Дуло было направлено на голову Шахтинского.

По коридору послышались шаги, и скоро перед нами появились Архипов с доктором Зиновьевым.

— Простите, я прихватил Павла Семеновича, чтобы на месте сделать заключение о смер… А он жив! Вы его не убили?

— Нет, — ответил Слободянюк, — но доктор нужен. Осмотрите, пожалуйста, Гиляровского. Ему задели плечо.

Архипов быстро взглянул на меня:

— Значит, вы с ним подрались.

— Нет, — с сожалением ответил я. — Просто поцарапался.

— Где?

— В телеге.

— Где? — изумленно переспросил Архипов.

Доктор уже помог мне стащить пальто и пиджак, а потом скомандовал:

— Вы бы куда-нибудь сели, Владимир Алексеевич!

— А куда здесь сесть?

— На кровать, — предложил Станиславский. Он был очень бледен и стоял в углу, как статуя.

— Вот, — сказал Жулькин, предлагая доктору оторванный кусок одеяла, — перевяжите.

Зиновьев глубоко вздохнул:

— Да уж бинт у меня есть! Хотя я им не часто пользуюсь. Я же в основном с мертвецами, понимаете?

Слободянюк встал перед «Венчиком».

— Слушайте сюда, Александр Александрович. Я собрал тут этих господ вовсе не для вашего допроса. Спрашивать я у вас ничего не буду. Человека нужно судить по делам. А дела ваши… вы и сами знаете. Я просто хотел показать вам, что Гиляровский и Станиславский живы. А еще я хотел показать вам господина Архипова, который заменит Головина. А это Жулькин, которого вы хотели убить. А вот это — мадемуазель Борцова, которая станет новым исполнителем группы. Это она ждала вас под кроватью. Чистая «самобранка», как вы любите. Вернее, как вы любили. Вам понятно?

— А ты кто? — спросил Шахтинский.

— А я тот, кто все это организовал.

Зиновьев удрученно сказал:

— Надо больше света. Придется зашивать. А то до дома не дотащим.

— Жулькин, — скомандовал Слободянюк, — найди еще лампы.

Потом он наклонился и поднял с пола зонт ботаника. Передал его Борцовой.

— Посмотрите.

Женщина взяла зонт, немного покрутила его в руках, а потом нажала еле заметную кнопку и достала из ручки длинное лезвие.

— Вот-вот, — сказал доктор, — очень похоже на то, которым убили Головина.

— И ранили меня, — добавил я. — Шахтинский, зачем?

Он криво улыбнулся:

— Спросите у Венериной мухоловки, зачем она убивает? Нет… она просто питается. Вы… просто мухи. Просто мухи.

— Прощайте, ботаник, — спокойно произнес Слободянюк. И Борцова вонзила лезвие прямо в глаз «Венчика». Станиславский сделал странное движение. По-моему он подавил в себе позыв рвоты.

— Поедемте снова в «Дрезден», — улыбнулся Слободянюк. — Это будет наше прощальное совещание с вами, господин Гиляровский, и с вами, господин Станиславский.