На улице я поймал извозчика, и мы поехали в «Славянский базар» пообедать. Недалеко от заведения пролетка перестала скакать по булыжникам и покатилась прямо как по маслу.

— Асфальт, — заметил я, — спасибо хозяину заведения, господину Пороховщикову. Решил сделать такое же покрытие, как на Никольской.

Станиславский скосил на меня свои большие, чуть навыкате глаза:

— Вы, Владимир Алексеевич, меня за провинциала считаете? Так все подробно рассказываете, как будто я в «Славянском базаре» не бывал.

— Да, простите… Все думаю, не стоит ли написать путеводитель по Москве. Хотя, думаю, не стоит. Я пишу для читателей, а не для туристов.

Скоро пролетка остановилась перед трехэтажным домом с колоннами и огромным аттиком. Летом он смотрелся величественно, а сейчас, под серыми облаками, нависал как какая-то ведомственная огромная печать. Пройдя через крыльцо с двумя фонарями по бокам, мы скинули пальто гардеробщику, а потом вошли в гигантский трехэтажный зал. Я с тоской поглядел вокруг. Конечно, если бы я писал путеводитель, то обязательно рассказал бы в нем и про чугунные колонны внутри. И про помост посредине. И про окна второго этажа с бюстами русских писателей. И меня, кстати, среди этих бюстов не было! И, конечно, про бассейн с фонтанчиком. А главное про официантов во фраках. Уверен, что большинство из них, как и половые в трактирах, были из Ярославской губернии. Все-таки это дело династий. Но и выучили официантов хорошо, ни тебе угодливых улыбок, ни припрятанных чаевых. Настоящий первый русский ресторан. И не только для клиентов гостиницы. Сюда приезжали пообедать лучшие представители нашей интеллигенции. Здесь в зале «Русская беседа» выступали первые музыканты и лекторы. И в том же зале висела знаменитая картина Репина «Славянские композиторы».

Станиславский прошел мимо темно-малиновых диванов и отвел меня к небольшому столику:

— Вот именно здесь мы с Немировичем договорились о создании МХТ, — задумчиво сказал Константин Сергеевич. — Причем спорили часов восемь. Отбирали актеров, говорили про режиссуру… Кто бы знал, что все наши благие намерения тогда были просто попыткой двух взрослых мужчин творчески ужиться. А это невозможно. Мы разные, понимаете? У нас разный темперамент и разные взгляды на самые простые вещи.

Я сел за стол.

— Расходитесь? Всё, конец театру?

— Нет. Но что делать дальше я не знаю. Наверное, будем работать раздельно. Владеть, так сказать одной труппой, но спектакли будем ставить разные, каждый по-своему.

Он подозвал уже стоявшего недалеко официанта и заказал простой обед на двоих. Ну простой — это для него. Я обычно за такой стол садился на праздники.

— Вы как раз сидите на том стуле, где был Немирович-Данченко, — пояснил режиссер. — Но про новый театр мы говорить не будем, у нас есть более насущные вопросы.

— Да, — сказал я, — эти вопросы ждут объяснения. Знаете, в иностранных детективах сейчас модно, чтобы главный герой долго отмалчивался. Потом он собирает всю группу подозреваемых и объявляет наконец им свое решение. Но мы, во-первых, в России. А во-вторых, и сами являемся главными героями нашего детектива. И нам надо понять, что и почему происходит. Так что давайте начнем говорить подробно о наших делах. Кто начнет? Вы или я?

Станиславский пожал плечами:

— Согласен с вами. Но подождем еще несколько минут, пока принесут обед. Чтобы потом не прерываться.

— Хорошо.

Я достал табакерку, нюхнул своего табаку и осмотрелся. В обеденное время народу здесь было немного. Две или три компании сидели за столиками.

— Я специально попросил обед самый простой, именно, чтобы подали побыстрее, — сказал режиссер.

— Да, я вижу, уже несут.

Четыре официанта принесли нам блюда, расставили их с потрясающей аккуратностью, будто исполняли сложный акробатический номер, и скрылись. Станиславский положил салфетку на колени и расправил ее.

— Давайте вы, Владимир Алексеевич, — сказал он, — Начинайте.

— Хорошо. — Я немного похлебал нежнейшую уху с деликатными рыбными кусками, осетр и белорыбица были щедро поданы шеф-поваром Ивановым, а потом стал излагать свое мнение. — Первое — это фальшивая книга. Кто ее напечатал и зачем? Судя по разговору с Головиным, она была напечатана именно его подразделением, чтобы мы ввязались в дело. И чтобы это выглядело естественным для всех. Нас просто ввели в игру.

Станиславский кивнул.

— Но тогда, — заметил он, — убийца фабричного лекаря… — режиссер остановился и вопросительно посмотрел на меня.

— Возможно, тоже человек из контрразведки. Покойный Евсюков говорил сторожу в театре о своей прошлой работе с жестокими людьми. И, наверное, узнал в том, кто приезжал в Тверь, своего нанимателя. Это — тот самый пожилой ботаник. Который вернулся в Тверь и убил Евсюкова.

— Конечно, — согласился Станиславский, — И вина в этой смерти лежит на нас.

— Почему?

— Потому что мы поехали в Тверь. Ваш Головин послал ботаника убрать всех свидетелей. Именно поэтому этот… как его?

— Шахтинский.

— Да, Шахтинский! Сначала нашел нас в поезде, то есть убедился, что мы действительно уже едем. А потом сошел на станции и сразу же помчался на завод. И зарезал Евсюкова. А потом скрылся. А вот если бы мы не поехали в Тверь, то и Евсюков бы остался жив. Кто бы поверил болтовне пьяницы?

Я покривился:

— Но, может, это не так.

— Как там говорил Головин? — Станиславский сощурился. — «Мы отсматриваем все детали»? Получается, что именно мы виновны в смерти Евсюкова? Или проще сказать, что мы пока что лишь пешки. Нас просто двигают туда-сюда.

— Ладно… — На душе у меня стало совсем нехорошо. — Тогда второй вопрос. Если в Питере в контрразведке есть предатель… может ли такой быть и в Москве? Исключать это нельзя. А значит, что мы не только должны отыскать пропавшую… ладно, назовем ее так — пропавшую брошь. Но при этом нам следует вести себя осторожно. Вот вы, Константин Сергеевич, время от времени говорите фразу «не верю». А вы сможете точно также узнать предателя? Что-то неестественное в поведении? Какая-то мелочь?

Станиславский глубоко вздохнул.

— Вот! Думаю, именно поэтому и напечатали ту книгу. Чтобы связать вас со мной в некий дуэт. Я согласен с вами, что издательство фальшивой книги — дело рук контрразведки. И еще. Скорее всего, у меня в труппе сидит человек, который все докладывает. И про «не верю» тоже. Я не знаю, смогу ли я обличить шпиона. Я никогда этим не занимался. Однако привлечение меня в качестве «консультанта» говорит, что сама контрразведка бессильна найти его. Понимаете?

— А как вы его найдете? — спросил я, отламывая кусок нежнейшей белой булки, присыпанной крупной солью.

— Я должен его почувствовать. Чувства… знаете? Актер должен почувствовать своего персонажа. Я так учу своих артистов. Понять его прошлое, его жизнь, его ощущения. А режиссер должен прочувствовать целый коллектив. Вы думаете, в разведке этому учат? — Станиславский поиграл серебряной ложкой, а потом холодно добавил: — Думаю, что нет.

— Хорошо. Но почему после встречи с принцем вы тоже сказали, что «не верите»?

Режиссер положил ложку, взял вилку и подцепил ею кусок тонко порезанной нежнейшей ветчины, которой славился «Славянский базар». Положил его в рот, а потом протер губы салфеткой с колен. После этой долгой паузы он задумчиво произнес:

— Принц воспитывался в семье шаха. То есть с младых ногтей должен был знать, что и как сделать. И в чьем присутствии. Во-первых, когда мы вошли, он чуть было не вскочил на ноги. То есть этот человек вставал, когда входят белые господа. Странно! Правда, он тут же снова сел, но жест меня заставил задуматься. Во-вторых, я специально перехватил его чашку и подал принцу. И тот ни о чем не думая, взял ее. Помните, как потом Шапшал укорял меня за этот жест? Но было и другое. Выражение его глаз!

— А что у него было с глазами?

— Вы никогда не наблюдали за актером, который плохо выучил текст? Не смотрели ему в глаза?

— Нет, — пораженно ответил я.

— А мне приходилось. Так вот, у принца глаза были точно такими же. Он как будто все время пытался вспомнить, что ему говорить.

— Может, ему русский язык дается с трудом?

— Может быть. Но когда вы складываете первое со вторым, потом с третьим…

— И с четвертым, — быстро сказал я. — Шапшал показал нам текст завтрашней заметки. Если принц не настоящий, то…

— Думаю именно так, — кивнул Станиславский. — Наши напечатают заметку. Начнется шум, завертятся колеса. Потом пройдет некоторое время и появится другая информация. О том, что настоящий принц все это время провел в Иране. А здесь якобы себя за него выдавал обычный мошенник.

— И Шапшал тоже не настоящий? — удивился я.

— Ну… думаю, что вот именно он точно настоящий. Если наша контрразведка хочет имитировать жизнь принца в Москве, то они должны как минимум окружить его настоящей прислугой. Чтобы англичане не могли ничего заподозрить. Да и вспомните отношение полковника Слободянюка или Головина к Шапшалу…

— Да, — пробормотал я, — переводчик, похоже, всамоделишный. И что нам делать?

— Пока играть в их игру. Пока искать эту брошь. А там посмотрим, как будет складываться…

Я махнул рукой.

— На самом деле найти брошь на Хитровке, это… не такая большая проблема.

— Разве? — удивился режиссер.

— Да. Опередим наших «нанимателей». Поедем туда не завтра, а сегодня. В шесть вечера уже стемнеет. Только поезжайте домой и оденьтесь попроще. Сейчас вы самый настоящий франт.

Станиславский кивнул.

— Только в сапожника не наряжайтесь. А то у меня Шаляпин на Хитровке именно так и одевался. И там про эту историю хорошо помнят.

Вдруг Станиславский наклонился вперед, кого-то высматривая в зале.

— Вы его видите?

— Кого? — удивился я.

— Вон там, в другом конце сидит пожилой господин.

Я пригляделся. Знакомое лицо.

— Да это же Пороховщиков! Сам Александр Александрович! Только совсем уже старый. Хозяин «Славянского базара»!

— Был хозяином, — грустно сказал Станиславский. — А потом акционеры его выгнали. Долгов наделал. Сейчас уже даже купцом не числится. Я слышал, что он пытался построить деревню из огнеупорной глины, да тоже денег не хватило.

— Поздороваемся? — предложил я.

— Странно, что он пришел пообедать сюда. Смотрите, как уважительны к нему официанты. Хотя молодые, наверное, и не помнят его как хозяина. Вот так сидишь, смотришь на этот зал, на эти колонны, на фонтан… все было создано тобой, а теперь ты чужой тут. Да, ты чужой, а дело твое процветает, заведение действует. Вот так и наша судьба. Я уйду, а театр останется. И будут в нем зрители. И режиссер какой-нибудь там, с другой фамилией… Иванов, Петров… какой-нибудь Ефимов или Ефремов, все будут так же ставить спектакли. Артисты будут играть, а о тебе, наверное, напомнит небольшая памятная табличка за сценой. Если вообще напомнит. Вот Пороховщиков… он умрет и следующие поколения, придя в «Славянский базар» даже не вспомнят о нем!

— У вас, я смотрю, отличное настроение Константин Сергеевич. Ладно, здороваться с ним не будем.