Ему казалось, воздух, в который он погружен, постоянно чуть слышно звенит. Словно в нем сталкивались бесчисленные металлические частицы, терлась друг о друга железная, натертая напильником пыль. Дыхательные пути горели, наполненные этой железистой пудрой. В закрытых глазах вспыхивали бесчисленные искры от столкновений крохотных измельченных частичек. Атмосфера, в которой он пребывал, воздух, который вдыхал, свет, который лился в глаза, были насыщены взорвавшимся металлом. То ли где-то рядом был сожжен огнеметом танк, то ли стальной метеорит прилетел из ледяной бесконечности, ударил в дагестанские горы.

Белосельцев пытался понять, кем являются люди, которым он вручил свою волю, выполняет по их наущению опасные, порой отвратительные поручения. Кто они, истребляющие репутации властных персон, сталкивающие лбами могущественных политиков, двигающие войска, подымающие в небо самолеты, превращающие в пепельную пустыню цветущие селения. Какой тайной властью, неограниченным скрытым влиянием обладают они, если им под силу начинать войны, смещать президентов, распоряжаться судьбой огромной измученной страны, которая, как усталое вьючное животное, раздавленное непосильной поклажей, вздрагивает под ударами понукающего хлыста, содрогаясь от смертельной муки.

Они не входили в шумные политические партии, не работали в правительственных учреждениях, не служили в разведке. Негромкие, неяркие, не мелькали на лакированных журнальных обложках, не оставляли следа на телевизионных экранах. Они, как тени, входили в самые закрытые коридоры, как лунный свет, проникали в запечатанные пломбами двери, как незримая радиация, втекали в недосягаемые, секретные кабинеты. Их принимали богачи и министры, генералы и иностранные послы, выслушивала своенравная президентская Дочь, капризная хозяйка подневольной страны. Их власть опиралась не на деньги или военную силу, не на моральный авторитет или священную праведность. Она была необъяснима, таинственна, сродни волшебству, магическому знанию, что посылает на расстояния чуткий луч, управляет беззащитной человеческой волей, погружает в разум управляющий бесшумный сигнал, делающий человека страстным игроком чужой смертельной игры.

Быть может, они были членами тайной ложи, чья грибница глубоко залегала в трухлявой сырой подстилке, в которой умирали червивые деревья-великаны брежневской поры, искусно подпиливаемые загадочным чекистом Андроповым. Или они были сохранившейся, глубоко законспирированной политической разведкой Ленина, пережившей космическую катастрофу перестройки, массовое вымирание пупырчатых коммунистических ящеров, когда в дни проклятого путча, под иерихонскую трубу демократии, они укрыли «золото партии», которое теперь в их руках было сильнее, чем состояния еврейских банкиров. Или, быть может, они составляли часть глобального секретного братства, соединяющего спецслужбы мира, неуязвимого и всесильного, запустившего свои гибкие щупальца во все народы и страны, управляемые из невидимого, блуждающего центра, о чем вскользь, под тенью африканской акации, поведал ему Маквиллен, мистик, энтомолог, разведчик.

Белосельцев лежал, слыша металлические звоны от столкновения крохотных железных частиц, и его размышления проходили на грани яви и сна, света и тьмы, помрачения и прозрения.

Ему казалось странным и угрожающим их обиталище в загадочном Фонде, на Красной площади, под сенью косматых шапок собора, откуда были видны розовые стены и башни, золотой циферблат, граненый кристалл Мавзолея. Из комнаты с зеркальными окнами, с батареей цветных телефонов, с молчаливыми безликими персонажами, словно тени скользящими по сумрачным коридорам, из кабинета, в котором когда-то размещался Троцкий, с черными солнышками слепящих очков, а теперь чуть слышно шелестели компьютеры, перелистывали прозрачные многоцветные страницы, – из этой обители велось управление огромной страной, разлетались бесчисленные сигналы и импульсы. Подобно методу иглоукалывания, вонзая невидимое острие в жизненно важные центры, возбуждая и угнетая, разгоняя и замедляя, держали они в повиновении страну, которая, как изнывающая от недуга, обессиленная женщина, лежала под светом ламп и не могла разродиться. А люди в масках вкалывали препараты в ее огромный дышащий живот, где в судорогах от боли перекатывался незримый младенец.

Белосельцеву мнилось, что комната Фонда, с дубовыми переплетами, медными шпингалетами и дверными ручками, с малиновыми и зелеными чертополохами собора, заглядывающими в окно, была лишь малой, выходящей на поверхность частью подземного царства, проточившего под Москвой множество туннелей и коридоров, подземных ходов и штолен, соединяющих Фонд с центрами власти. Если сесть в незаметный лифт, спрятанный в глубине коридора, поместиться в хрустальную капсулу, бесшумно летящую вниз, то окажешься вдруг на подземном перроне, откуда маленькие голубые вагоны с молчаливыми, в военной форме, вожатыми помчат в подземных туннелях, не сливаясь с поездами метро, минуя мрамор, огни, суматошные толпы, причаливая к безымянным подземным станциям. Бесшумные лифты вознесут тебя ввысь, и ты окажешься в кремлевском кабинете, с малахитом и мрамором, с президентским трехцветным штандартом, где в кресле, под золоченым орлом, страдая одышкой, малиновый и пятнистый, с остекленелым взглядом умирающего осьминога, сидит Президент. Он смотрит на пустую бумажку с водяным гербом государства, которую положил перед ним тихий улыбчивый царедворец. Или выйдешь из лифта и шагнешь в алтарь огромного, изукрашенного настенными росписями храма, с гудящей многоликой толпой, ожидающей выхода Святейшего. Патриарх, облаченный в золотые одежды, смотрит в зеркало на солнечное свое отражение, расчесывает седые мягкие пряди, обрызгивает их французскими благовониями. Он медленно подымает перед зеркалом золоченый рукав, легким рокотом пробует голос, готовя его для возглашений. Репетируя выход, пухлой рукой крестит стекло. Или, минуя охрану, окажешься в кабинете военного министра, где стоит огромный глобус, бюст Петра, висит карта театров военных действий, и старый министр дрожащей рукой принимает таблетки, а заботливый порученец-полковник несет ему серебряный подстаканник со стаканом горячего чая, делая запрещающий жест толпящимся в приемной генералам с красными лампасами.

Белосельцеву казалось, что Фонд бесчисленными щупальцами, проникая под землей, оплетает банки и министерства, секретные КБ и исследовательские научные центры. Он капиллярными сосудами соединен с известными писателями, депутатами, удачливыми дельцами, послами великих держав. Сквозь тончайшие электроды, сквозь хрупкие, как паутина, волокна в каждого вбрызгивается неслышный сигнал управления. И возникают бури на финансовом рынке, взрывается скандалами парламент, затеваются громкие судебные процессы, находят в своем кабинете застрелившегося политика, подымается и летит на Кавказ воздушная армия, превращая цветущее ущелье Дагестана в дымную земную трещину.

Москва, со своими церквами, дворцами, проспектами, с высотными зданиями и кольцевыми дорогами, имеет подземное отражение. Она опрокинута вниз остриями и шпилями. Смотрит на себя окаменелым подземным взглядом в зеркало преисподней.

Белосельцеву казалось, что и к нему из Фонда запущен тончайший световод, позволяющий наблюдать за ним всякую секунду. Читать его мысли. Навевать фантазии и образы. Направлять его волю и чувства. Вот и теперь, когда он лежит на диване, смотрит на коллекцию бабочек, на черно-зеленых ураний, пойманных на берегу никарагуанской Рио-Коко, кто-то, улыбаясь, следит за его безумной фантазией. Посылает ему по капилляру крохотный пузырек информации. Капельку сладкого яда.

Зазвонил телефон. Не стоило сомневаться в том, что это звонил Гречишников и что в первых словах он упомянет о бабочках.

– Особенно хороши урании из Центральной Америки, когда на них падает неяркий свет московского утра, зажигает на черно-бархатных крыльях изумрудные лампасы. И тогда мы, утомленные ловцы ангелов, вспоминаем соленый океанский прилив, сочный душистый ветер, подхватывающий бабочек, несущий их, как маленькие фрегаты, в туманную голубизну. – Гречишников засмеялся, зная, какое впечатление произведут на Белосельцева его слова. И лишь натешась, погасил сладкий смешок. Сухо, озабоченно произнес: – Представляю, как ты устал… Как хочется растянуться и подремать на родном диване… Но есть неотложное дело… Приезжай немедленно в Фонд… Дело, не терпящее отлагательств. – С этими строгими, похожими на приказ словами Гречишников оборвал разговор.

Разумеется, он никуда не поедет. Не подчинится приказу малопонятного, несимпатичного человека, возомнившего себя начальником Белосельцева. Он останется лежать на диване, вслушиваясь в звенящие столкновения металлических блестящих частиц, похожих на пыльцу африканских бабочек. Забудет обо всем случившемся, уедет на дачу, где станет рассаживать разросшиеся душистые флоксы, подкапывать совком мозолистые клубни георгинов, чешуйчатые луковицы отцветших тюльпанов. Вечерами будет выходить на открытый бугор и смотреть, как начинают золотиться в вечернем солнце иконостасы осенних лесов и влажная малиновая заря медленно гаснет за острыми черными елями. Или отправится в Сергиев Посад, где чудесная, с золотой короной, голубыми куполами, святая лавра, и каменный древний собор, и в суровом бархатном сумраке серебряная рака Преподобного, к которой он прижмется лбом и шепчущими губами будет вымаливать прощение за совершенные грехи, ожидая ответного тепла благодати, отчего вдруг из глаз польются жаркие слезы. Или соберет нехитрые пожитки, сядет на вечерний псковский поезд, и наутро – солнечный разлив Великой, хмурый каменный кремль, стена с лопухами, где когда-то находился черный влажный раскоп археологов с остатками гнилых мостовых, горелых истлевших срубов, и девушка с зелеными глазами, его милая Аня, подымется навстречу, держа в руках голубой изразец.

Он знал, что не сядет на псковский поезд, не прижмется лбом к серебряной раке, не опустится у заросшей клумбы перед влажными купами флоксов. А встанет и отправится в Фонд. Ибо он, разведчик, выполнял боевое задание, самое сложное и опасное в его жизни. Он должен был разведать подземный город, запутанный лабиринт преисподней. Обнаружить потаенный центр, откуда невидимой властной волей осуществлялся Проект Суахили.

Гречишников встретил его прямо на улице, у брусчатки, у цоколя Василия Блаженного. Он выглядел озабоченным, тревожно смотрел по сторонам – на Лобное место, на Спасские ворота, на мерцающее пространство Красной площади, словно ждал кого-то. Белосельцев рассеянно всматривался в отдаленную нежно-розовую стену Кремля с остроконечными синими елями, сквозь которые различались надгробные памятники вождям и героям, вмурованные в стены погребальные плиты. Левее Мавзолея, на узкой четырехгранной колонне, угадывался бюст Сталина с красной капелькой живых цветов. И вдруг – безумная волнующая мысль. Сталин не зарыт в землю, не превратился в прах, а лишь помещен в подземный, сокрытый от глаз мавзолей. Он лежит под стеклом в саркофаге. В таинственный склеп ведет потайной ход из помещения Фонда, и при желании туда можно проникнуть.

В знакомом кабинете был накрыт стол на шесть персон. Нарядно мерцал фарфор, вспыхивал промытый хрусталь, в толстых стеклянных подсвечниках горели свечи. В дверях появлялся и исчезал служитель в белых перчатках, молчаливо вопрошая, не пора ли подавать кушанья.

– Я очень на тебя рассчитываю, Виктор Андреевич, хотя понимаю, силы твои на исходе. – Гречишников заглядывал в глаза Белосельцева заискивающе, почти умоляюще, словно угадывал его недавние борения, желание уйти и исчезнуть. – С твоей помощью мы блестяще завершили два этапа проекта. Провели две операции – «Прокурор» и «Премьер». Их реализация была безукоризненной. Создавались бреши в обороне противника, и прежде чем они успевали сомкнуться, мы проводили сквозь них Избранника. При этом противником не были вскрыты планы операций, не были засвечены исполнители. Твой опыт, отвага, твой оригинальный подход обеспечили победу. Раньше за это награждали Звездой Героя. Теперь, не сомневайся, ты будешь вознагражден по высшему разряду. Акциями, счетами в банках, участием в совете директоров крупных корпораций… – Гречишников торопился ублажить и обнадежить Белосельцева, не оставляя ему пути для отказа.

Белосельцев чутко слушал, стараясь предугадать ход разговора, уловки собеседника, фигуру умолчания, отвлекающий ворох слов, в котором укрыто едва заметное слово, спрятана быстролетная прозрачная мысль, из которой, как буря, вырвется следующий этап проекта, наполненный дымом и кровью, стенающими, растерзанными на части людьми.

…Он мысленно опускался в старомодном лифте, сохранившем эстетику послевоенных времен. Плафон, закрепленный в бронзовой раме с маленькими звездочками, скрещенными пушками и снопами колосьев. Тусклое зеркало, помещенное в золоченый багет. Стены, обитые натуральной, слегка потертой кожей. Убранство лифта напоминает правительственный пульмановский вагон, в котором Вождь, уединившись в мягком купе, смотрел на мелькающие русские дали, стремясь из Москвы на Кавказ, поднося к губам прокуренную сладкую трубку…

– Однако теперь, когда состоялся прорыв Избранника и он вплотную приблизился к Истукану, стал его любимцем, духовным сыном, когда мы приступили к созданию утонченной методики, которая позволит Избраннику стать Президентом, в этот момент стали сгущаться тучи. Враги опомнились, и теперь стремятся к реваншу. Они хотят сокрушить Избранника, сбросить его с пьедестала. – Лицо Гречишникова изображало высшую тревогу. Глаза, обращенные на Белосельцева, искали поддержки, требовали веры и понимания, взывали о помощи. – Создается заговор против Избранника. Объединяются посрамленные политики и генералы-неудачники. Группируются либералы, испуганные взлетом Избранника. Собирают на него компромат подкупленные спецслужбы. Иностранные послы шлют в свои столицы тревожные шифрограммы. Стараются настроить против Избранника президентскую дочь. Нашептывают, наговаривают самому Истукану. И главными заговорщиками оказались Зарецкий и Астрос. Они не достигли своих стратегических целей. Астросу не удалось сделать главой правительства Мэра. Зарецкий не смог удержать на этом посту безвольного, преданного ему с потрохами Премьера. Оба магната стали врагами Избранника…

…Он вышел из лифта, оказавшись в длинном туннеле, облицованном гранитом и мрамором. Он шагал под светильниками с мягким матовым светом, и каждый из них напоминал античный факел. На стенах были мозаики, изображавшие солдат и матросов, крестьян и рабочих, армады летящих в синеве самолетов, лавины идущих танков. Сверкал огромный, в бриллиантах, орден Победы. Сияла многоцветная фреска, изображавшая дружбу народов. В туннеле дул мягкий теплый ветер. Под ногами чуть слышно цокал гранит. Его тень возникала и пропадала от лампы к лампе…

– Генерал Суахили, создавая проект, учил: противодействие по мере продвижения к цели будет возрастать непомерно. Трудно достичь победы, но труднее стократ ее удержать. Враг станет объединять свои силы, будет наносить вероломные болезненные удары. И его следует сокрушить беспощадно. Если враг не сдается, его уничтожают. – Лицо Гречишникова стало жестоким. Как под резцом скульптора, в нем обозначились будто каменные уступы и вмятины. Он стал похож на плакат, где изображались чекисты с карающим мечом революции. – Так говорил Суахили. Так поступал Дзержинский. Так завещал нам товарищ Сталин…

…Он прошел туннель, пересекая под землей Красную площадь, по которой бродили зеваки и фиолетовый негр из Ганы в белых носках с наслаждением лизал мороженое. Туннель завершался створками закрытых дверей из темных дубовых досок, обитых медью, с бронзовыми узорными ручками. Над дверями был высечен барельеф с траурно склоненными знаменами, лавровыми венками, с приготовленным для салюта оружием. Он стоял перед закрытыми дверями, чувствуя, что по ту их сторону скопились таинственные молчаливые силы, неслышно давящие на двери. Ветер, веющий в туннеле, был следствием этих плотных неведомых сил…

– Мы должны устранить обоих магнатов, которые стали главным препятствием для Проекта Суахили. Должны это сделать немедленно, до начала их разрушительной деятельности. Нанесем превентивный удар! – Глаза Гречишникова блеснули в окаменелом лице, словно в них открылся розовый самоцвет. Лицо странно озарилось, будто его осветили снизу, и он стал похож на католического монаха в подземелье, держащего у подбородка свечу. Белосельцев с изумлением смотрел на этот лик иезуита с горбатым носом и выгнутым подбородком, на искрящиеся слюдяным блеском глаза. – Мы должны помирить Астроса и Зарецкого, соединить их вместе и одновременно обоих прихлопнуть. От них устало общество. Их устранение будет с восторгом воспринято народом. Избранник, которому мы припишем славу их устранения, будет обожествлен народом как избавитель. Мы заманим их в ловушку, и они в нее попадут. Мы помирим враждующих магнатов. Мы с тобой миротворцы, а значит, будем наречены сынами Божиими. Ловушка готова. Стол накрыт, пылают свечи. Через несколько минут они будут здесь…

…Белосельцев толкнул тяжелые дубовые двери. В смуглом сумраке, на постаменте, накрытый хрустальным колпаком, освещенный красноватым светом, лежал Сталин. Золотые пуговицы мерцали на его военном мундире. Желтоватая кисть руки, выступая из широкого рукава, покоилась на груди. Седые усы были подстрижены и расчесаны. Пепельные волосы аккуратно уложены. В глазных впадинах, где были крепко сомкнуты веки, скопились коричневые тени. Он казался живым, спящим. В склепе было прохладно, работали неслышные вентиляторы, шла циркуляция воздуха. Приборы поддерживали температуру, давление, влажность. Казалось, лежащий под стеклянным колпаком вождь был усыплен, подключен к искусственному дыханию, к искусственному кровообращению. Он лежал в живом забытьи долгие годы, не слыша катившейся и бушевавшей над ним истории.

– Ты согласен помочь?.. Там, на набережной, на месте расстрела, ты говорил о служении, о русской Победе!.. Ты, я – мы служим русской Победе!.. Жертвуем, переходим из огня да в полымя, теряем последние силы, но нас вдохновляет, ведет вифлеемская звезда великой русской Победы!.. Ты согласен помочь?.. – Лицо Гречишникова было утонченным, вдохновенным. Он напоминал чтеца-декламатора, читающего пушкинскую оду «Вольность». Он требовал от Белосельцева немедленной жертвы.

…Сталин в стеклянной гробнице был живой. Он дремал под легкий шум вентиляторов, в дуновениях прохладного воздуха, слегка освещенный рубиновым ночником. Голова его морщила подушку. Эполеты золотились на праздничном кителе. Наступит момент, когда вспыхнет яркий электрический свет, люди в белых халатах поднимут стеклянный колпак, сделают в желтоватую руку легкий укол. Сталин вздохнет, откроет глаза, начнет подниматься. И на Красную площадь, на гранитный брусок Мавзолея, приветствуя толпы новых народившихся поколений, шеренги белоснежных спортсменов, колонны рокочущих танков, выйдет вождь, улыбаясь, помахивая рукой. И синее небо наполнится серебром голубиных стай…

Белосельцев очнулся. Накрытый стол. Свечи в стеклянных подсвечниках. Человек с оранжевыми глазами витютня настойчиво, зло вопрошает:

– Согласен?.. Готов помочь?..

– Согласен, – сказал Белосельцев, – ведь недавно я уже был миротворцем.

Гречишников подошел к окну, стал рассматривать площадь, стараясь заглянуть за раму. Он вытягивал шею, наклонял голову, обретая еще большее сходство с птицей, которая уселась на сук, тревожно оглядывает окрестность, прежде чем распушить хвост, хлопнуть крыльями и кинуться в пустоту неба.

– Едут! – торжествующе воскликнул Гречишников, приглашая к окну Белосельцева.

С противоположных направлений, с Васильевского спуска и со стороны ГУМа, к Фонду подкатили машины, по две с обеих сторон. Два тяжеловесных «Мерседеса» с фиолетовыми брызгающими мигалками, и огромные, с черными окнами, джипы сопровождения, напоминавшие лакированные фургоны. Из фургонов выскочила охрана, здоровяки с бритыми головами, с растопыренными ногами, набрякшие, яростные. Рассредоточились, оставляя секторы обзора, защищая головные машины. Они взирали друг на друга так, словно сейчас повыхватывают из-под пиджаков тяжелые длинноствольные пистолеты и тут же, у Лобного места, откроют стрельбу, заваливая на брусчатку простреленные тела. Из обоих «Мерседесов» почти одновременно возникли Буравков и Копейко. Каждый с благоговейным поклоном отворил задние дверцы машин, и из них вышли Астрос и Зарецкий. Издалека радостно распростерли объятия, двинулись навстречу, подойдя, обнялись, похлопывая друг друга по спинам. Белосельцеву из окна было видно розово-белое сияющее лицо Астроса и костлявый, неопрятно остриженный затылок Зарецкого. Оба вошли в дом, оставив снаружи часть охраны, которая, подобно двум собачьим стаям, недоверчиво, не сближаясь, осматривала друг друга, демонстрируя превосходство и недоброжелательство.

Через минуту гости были в кабинете. Шаркали подошвами по паркету, потирали руки, оживленно здоровались с Гречишниковым и Белосельцевым.

– Так-так, – приговаривал Астрос, растворяя розовые влажные губы, направляя на горящие свечи и хрустальные бокалы свои выпуклые сияющие глаза. – Значит, встреча на нейтральной территории!.. Швейцария, кантон Женева!.. Две враждующие армии объявляют перемирие и садятся за стол переговоров!..

– Блаженны миротворцы, – похихикивал Зарецкий, ласково приобнимая Гречишникова, – ибо они будут наречены специальными представителями по урегулированию олигархических споров.

– Только в интересах общего дела, – смутился от похвал Гречишников, – в интересах общей устойчивости и процветания!..

Копейко и Буравков стояли поодаль, после того как сухо, отчужденно пожали друг другу руки, демонстрируя неисчезающую враждебность и предубежденность. Как и следовало руководителям служб безопасности двух враждующих олигархов, чье соперничество приобрело характер беспощадной войны. Не только экономической, когда сшибались, как танки на Курской дуге, их компании и корпорации. Не только информационной, когда принадлежащие обоим телеканалы взрывали над головой противника огненные бомбы компромата. Это соперничество превращалось в физическое истребление, когда падали, как утки, под пулями директора компаний и финансовых групп, покрывались малиновыми пятнами коврики растерзанных на куски «Вольво» и «Ауди». Сами же олигархи, не раз обстрелянные, укрывались за бронированными стеклами, электронными замками, прятались в толпе охраны, выставляя на сиденьях машин двойников и манекенов…

Копейко и Буравков достали из карманов электронные приборчики, поводили ими по потолку и по стенам, убеждаясь, что комната экранирована от подслушивания, что в ней отсутствуют укрытые микрофоны.

– Прошу к столу, господа! – жестом добродушного московского барина пригласил Гречишников. На его едва заметный кивок быстро и грациозно вошли служители. Они внесли французские и итальянские вина, серебряные супницы и салатницы. Замелькали салфетки, малиновые сюртуки, упало в хрустальные рюмки черно-красное вино.

Расселись так, как рассаживаются за столом переговоров. Астрос и Зарецкий сели визави, наставив один в другого чуткие выведывающие носы. Рядом с каждым поместились Буравков и Копейко, как молчаливые чопорные секунданты, отстаивающие интересы своих общительных и многословных хозяев. В торцах стола заняли места Гречишников и Белосельцев, причем Гречишников так поставил перед собой подсвечники, салатницы, блюда с закусками, что обозначил свою роль председателя, подкрепляя ее первым тостом.

– Достопочтенные господа! – поднялся он, держа тяжелый рубиновый бокал, скомкав сильным кулаком крахмальную салфетку. – Мой друг и я, – он взглядом указал на Белосельцева, а потом поклонился, выказывая этим поклоном почтение к застолью, – мы оба благодарны за то, что вы откликнулись на наше приглашение, поверили нам, оценив наше бескорыстие и наше стремление исходить из интересов общества в целом, страны в целом, оберегая ее хрупкий политический выбор, делая все, чтобы хаос, злая воля и бессмысленное соперничество не уничтожили первые робкие плоды развития…

Оба магната одинаково склонили головы, вслушиваясь в интонации сказанного, словно старались различить фальшивую ноту, глубинный подвох, искусно расставленную сеть, в которую заманивали их коварные птицеловы.

– Мы прекрасно понимаем уровень ваших разногласий, разброс ваших интересов, различие ваших темпераментов и талантов, позволивших вам создать ваши могущественные и процветающие корпорации, по праву именуемые империями. Каждая по-своему, они являются локомотивами нашего развития, образцами экономического, политического и личностного поведения…

Астрос и Зарецкий почти одновременно коснулись пальцами носов, словно проверяли уровень их чуткости, настраивались на волну, выделяя из какофонии мешающих звуков тончайший, несущий информацию сигнал.

– Однако приходят времена, когда разногласия должны уступить место координации и договоренностям, распря должна ознаменоваться союзом, безудержное расходование сил должно смениться соединением усилий и складыванием возможностей. Такие времена наступили. Стремительное и во многом необъяснимое восхождение Избранника внушает массу тревог. Ставит множество острых вопросов. Обсуждение этих вопросов мы бы смогли совместить с необременительным ужином, на котором я от имени руководства Фонда имею честь вас приветствовать! – Он чокнулся с Астросом и Зарецким, поклонился остальным, напоминая осанкой и благородством старомодного лорда, принимающего друзей в фамильном замке.

Некоторое время Астрос и Зарецкий с аппетитом ели, запивая вкусную еду большими глотками вина. Буравков и Копейко, как верные стражи, едва притронулись к бокалам и пренебрегли едой. Они исподлобья, настороженно посматривали друг на друга, готовые схватиться насмерть, если над их хозяевами нависнет опасность.

– Как я понимаю, вы нам предлагаете заключить пакт о ненападении, – сказал Астрос, дожевывая аппетитный кусок, обращая к Гречишникову белое лицо, на котором светился румянец благополучия и насмешливо блистали прозрачные голубые глаза. – Но ведь мы неоднократно его заключали. И видит Бог, не я его нарушал. Не я посылал свои дивизии через демилитаризованную зону и совершал акт внезапной агрессии!

– Разве я? – Болезненное желтоватое лицо Зарецкого выразило высшую степень недоумения, а узкие плечи изумленно подскочили и почти прижались к ушам. – О моем миролюбии рассказывают анекдоты. Я предпочитаю потерять, но не развязывать войн. Россия так велика, в ней столько неосвоенных богатств, неиспользованных возможностей. Деньги можно делать прямо из воздуха. И если у тебя голова на плечах, ты всегда найдешь свою жилу, не влезая в огород к конкуренту. Сделай шаг за пределы Садового кольца и найди свое счастье!

– Ты нашел свое счастье внутри Кремлевской стены. – Голубые глаза Астроса хохотали, но в их водянистой глубине мерцала темная синь стального сердечника. – Говорят, ты настолько пользуешься расположением Дочери, что она допускает тебя к утреннему туалету. Ты знаешь марку туалетной воды, которой она освежает себя. Говорят, будто ты овладел искусством педикюра, для чего специально прошел курс во Франции.

– Татьяна Борисовна находит меня более привлекательным, чем тебя, – мелко засмеялся Зарецкий, обнажив желтоватые резцы, став похожим на грызуна. Его продолговатая лысеющая голова, покрытая темными волосками, дергалась на тонкой шее, и весь он был худосочный, вымороченный и жалкий, если бы не страстные, умные, недремлющие глаза, жадно и пронзительно взирающие на мир.

– Не сомневаюсь, что внешность твоя обманчива и ты обладаешь какими-то внутренними несравненными достоинствами, без которых не может обходиться Дочь, – язвительно, с превосходством баловня и красавца заметил Астрос. – Иначе как объяснить ее действия, благодаря которым меня оттеснили от аукциона и к тебе за бесценок перешла львиная доля коммуникационных технологий? Чем таким особенным, невидимым сквозь одежду, мог ты ее пленить, если она через МИД заблокировала для меня аренду американского спутника, и я на целый год опоздал с развертыванием телевещания на Сибирь. И разве не ты науськал ее на папашу, который сместил моего друга – министра финансов, в результате чего мои банки и мои корпорации были поставлены на грань банкротства. И теперь мне предлагают заключить очередной мир «на вечные времена»!

– Будем справедливы, – взволновался Зарецкий, странно задергав одновременно всеми конечностями, суставами, изгибами сутулого позвоночника, чертами желтого ядовитого лица, отчего казалось, что он, словно учебный скелет, из которого вынули проволоку, рассыпается на множество отдельных, нескрепленных частей. – Кто после неудачного для тебя аукциона взорвал бомбу под моим «Мерседесом», и я, чудом уцелев, держал на коленях оторванную голову моего шофера? Кто после провала твоей аферы с американским спутником застрелил телеведущего моей главной программы, после чего к тебе перешел основной поток дорогостоящей телерекламы? Кто после отставки коррумпированного министра финансов развернул в российских, израильских и американских газетах травлю на меня, когда впервые был сформулирован тезис о «хороших» и «плохих» евреях? Поэтому у меня еще меньше резонов серьезно воспринимать пальму мира, которой ты маскируешь позиции своих информационных пушек.

Они сидели друг против друга, ненавидящие, ожесточенные, и выражение их лиц, казалось, исключало всякую возможность согласия.

Гречишников все это время молчал. Не мешал разгоравшейся распре, позволяя скопившейся неприязни выступить на поверхность. Как смола из трещины дерева, она изливалась и застывала прозрачным пузырем.

– Господа, ваши противоречия, которые многих пугают, на деле являются формой состязания двух блистательных людей, которыми по праву может гордиться Россия. Из этого состязания, несмотря на его острые, острейшие формы, рождается вид экономики, тип общества, стиль политики, которые способны выдержать самое страшное давление времени. Вы оба и каждый в отдельности являете пример для талантливых и отважных людей, стремящихся к обновлению нашей Родины, для которой апатия, вялость, энтропия – самое большое зло, грозящее ей вырождением. – Гречишников говорил деликатно, но властно, как судья, устанавливающий для спортивных команд правила игры, готовый наказать за нарушение этих правил, убеждающий, что их соблюдение пойдет на пользу обоим игрокам. – Настало время прекратить азартное состязание и сложить усилия. Ибо угроза, которая надвинулась на наши ценности, столь велика, что в ближайшее время, если мы хотим уцелеть, от нас потребуется величайшая концентрация усилий.

Магнаты, еще минуту назад кипящие, вытапливающие из себя глубинную жаркую ненависть, теперь остыли. Они внимательно слушали Гречишникова.

– Миф о «русском фашизме», которым пугали робких еврейских интеллигентов, управляя их поведением, то и дело показывая свастику на флаге и рукаве баркашовца, демонстрируя дюжих молодцов с бритыми головами и вытянутой рукой, – этот миф стал стремительно реализовываться. Головокружительный взлет Избранника завершится тем, что из рук престарелого Президента, как Гитлер из рук Гинденбурга, он получит всю полноту власти в России, и народ на руках внесет его в Кремль. Уже сегодня, после разгрома дагестанского мятежа, люди восторженно говорят об Избраннике. Генералы требуют вторжения в Чечню, связывая с Избранником идею военного реванша. В узком кругу Избранник высказывается в духе ненависти ко всем инородцам, от которых, по его словам, стало невозможно дышать русскому человеку. Есть сведения, что, став президентом, получив в наследие огромные, трудноразрешимые проблемы, он займется преследованиями. Чтобы поддержать репутацию народного лидера и вождя, он начнет гонения на крупных бизнесменов и банкиров, среди которых, как вы знаете, большинство евреев. Нам стало известно, что существует список тех, кому уготовано преследование: суды, высылка за рубеж, конфискация состояний, тюрьма. В этом списке вы, господа, стоите на первом месте…

Белосельцев смотрел на магнатов и видел, как они напуганы. Как побледнел и осунулся Астрос, утратив наглость и лоск. Как прижал локти к худым бокам Зарецкий, втиснул голову в сутулые плечи, желая стать меньше, юркнуть, как белка, в какую-нибудь щель или трещину, шмыгнуть, как полевая мышь, в корни травы. При всей разнице их обличий они вдруг стали похожи. На них выступили признаки глубинного сходства. Одинаковое устройство укороченных, срезанных вниз ушей. Пропорции черепа. Конфигурация носа и губ. Но главное, что их роднило, – это глубинные тревога и затаенность, проступившие сквозь внешнюю пылкость и экспансивность, словно грунтовые воды, которые просачиваются сквозь асфальтированную землю, покрывают сыростью нарядные лепные фасады. И в этой затаенной тревоге были страх, стремление стушеваться и исчезнуть и одновременно беспощадная ярость, готовность защищаться, истребить источник угрозы.

Белосельцев поражался беспроигрышным приемом, которым пользовался Гречишников, устанавливая свою власть над магнатами, взывая к древнему инстинкту «гонимого еврея», пробуждая в них смесь реликтового ужаса и реликтовой ярости, которые делали их психику беззащитной и управляемой.

– Нам представляется, что силы, двигающие Избранника в Кремль, принадлежат к полумифическому, глубоко законспирированному Русскому ордену, созданному Сталиным накануне войны в предощущении великих испытаний, как закрытой, надпартийной силе, в задачу которой входило преобразование коммунистической интернациональной империи в русскую великодержавную монархию со всеми атрибутами традиционной царской России. Смерть Сталина, приход Хрущева, развернувшего совсем иную, антисталинскую политику, оставили Русский орден в глубоком подполье, что позволило ему пережить перестройку и крах коммунизма. Теперь, когда российское общество предельно ослаблено, этот Орден выходит на поверхность, выдвигает своего представителя – Избранника. Именно это и заставило нас пригласить в Фонд вас, самых талантливых и дееспособных представителей новой России, чтобы побудить вас объединиться, сообща поставить заслон на пути Избранника.

Гречишников умолк, твердый, суровый, ведающий, давая время сказанному погрузиться в умы побледневших магнатов. Их лица казались теперь двумя одинаковыми белыми чашами, заполненными прозрачным огненным страхом.

Белосельцев понимал, что ловушка искусно поставлена, в нее вел один-единственный ход, и два драгоценных пушных зверя, гонимые страхом, должны в нее угодить.

– Я чувствовал, что его кто-то опекает и двигает. – Зарецкий мучительно думал, и эта мука сморщила его желтый лоб, образовав из морщин желтую звезду Давида. – Когда я общался с ним, руководил его действиями, мне всегда казалось, что он пропускает сквозь себя мои наставления, как стекло пропускает свет. Наша комбинация с Дагестаном казалась безупречной, должна была резко усилить Премьера, обеспечить ему роль преемника. По моим наущениям Дочь постоянно беседовала с Истуканом, внушала ему мои мысли. Но, должно быть, утратила влияние на отца. Кто-то неизвестный работает с Истуканом, влияет на его раскисшие, больные мозги. Переигрывает нас. Эта ужасная сцена в театре, когда публично был уничтожен Премьер, – кто там скрывался в туманной глубине ложи? Нам нужно выяснить, какая сила двигает Избранника – ФСБ, или ГРУ, или Церковь, или этот мифический Русский орден, в который я никогда не верил. Считал его бредом, созданным для успокоения проигравших патриотов. Но теперь я сам, как проигравший еврей, готов в него поверить.

– Я не терял времени даром. – Астрос справился с парализующим его страхом. В щеки ему снова брызнул брусничный цвет, означавший, что кусок синего льда под сердцем растаял и деятельная, насыщенная адреналином кровь снова питала неутомимый на выдумки ум. – Мои люди навели о нем справки. – Астрос взглянул на Буравкова, строго опустившего тяжелый, мясистый нос. – Нам известно, что он русский, его родственники были приближены к Сталину самым тесным, неформальным образом. Тихий и скромный нравом, он всегда демонстрировал блестящие успехи в учении. Увлекался литературой, историей, государственным правом. Изучал культуру Германии, и в его студенческом общежитии висела гравюра Дюрера и фотография самолета «Хейнкель». Он подвизался во внешней разведке на германском направлении. Часто выезжал в Берлин и Мюнхен, где вполне мог познакомиться с основами и атмосферой гитлеризма. Русские германофилы начала века, именовавшие себя евразийцами, эмигрировали в Германию и создали для Гитлера теорию национал-социализма. В Западной группе войск, в Вюнсдорфе, он вполне мог встречаться с представителями советской военной разведки, известными своими русофильскими взглядами, озабоченными близким крахом СССР. Там же, как полагают, он сошелся с коммерсантами, занимавшимися распродажей имущества уходящей из Германии армии. Те помогли ему внедриться в круги либеральных политиков. После августовского путча он стал приближенным нашего известнейшего петербуржца, снискавшего репутацию Хлестакова и прозванного в Петербурге Граммофончиком. Именно Граммофончик дал ему начальный политический старт. Это все, что нам пока удалось выяснить, но сбор информации продолжается. – Астрос снова многозначительно посмотрел на тяжеловесного Буравкова, который молчал, напоминая наглухо запертый сейф.

– Мы должны остановить Избранника, иначе он остановит нас, – задрожал, затрепетал, мелко забился Зарецкий, собирая свой рассыпанный скелет, нанизывая позвонки на скрепляющую проволоку, укрепляя тонкие ребра и берцовые кости. – Что может предложить наша безопасность? – Он требовательно, раздраженно взглянул на Копейко, который потупился, не выдержав огненного взгляда хозяина. – Говорят, он увлекается горными лыжами? Ну так заминируйте трассу, по которой он совершает спуск! Если он любит рыбалку, запустите в озеро боевого пловца, и пусть тот выстрелит из-под воды. Это правда, что его близкий родственник был личным поваром Сталина? Ну так киньте ему в бульон таблетку с ядом в память о гастрономическом искусстве родственника!

– Есть блестящая мысль! – Астрос привскочил, поворачивая во все стороны млечно-розовое лицо, напоминавшее пломбир с вареньем. – Граммофончик – вот кто нам поможет! Когда Избранник занял место Премьера, Граммофончик тут же пришел к нему и по старой дружбе стал просить место министра юстиции. И получил отказ. Он страшно зол на Избранника. Ходит повсюду и рассказывает «чернуху» о его деятельности в период их совместной работы. Надо сблизиться с Граммофончиком, пообещать ему пост министра юстиции, а взамен потребовать, чтобы он слил компромат на Избранника. Что-нибудь про финансовые аферы Петербурга. Или о валютных счетах в Финляндии. Или о контрабанде цветных металлов в Латвию. Или про оргии на Карельском перешейке. Или про связь с заказным убийством! – Было видно, что Астроса посетило вдохновение, к нему слетел ангел, навевает гениальные мысли. – В моей программе «Куклы» несколько сюжетов будут посвящены Избраннику. Его кукла станет торговать наркотиками, убивать из снайперской винтовки, ползти через границу, пронося сумку с долларами, посещать римские термы и вместе с матронами участвовать в оргиях. Я знаю, через месяц Мэр устраивает шумный праздник. Презентацию моста, который он передвинул вдоль Москвы-реки и превратил в висячий мост Семирамиды. Там будет весь цвет Москвы. Будет Истукан, Дочь и, конечно, Избранник. Мы пригласим туда телевидение. Граммофончик при всех, перед десятком телекамер, озвучит компромат на Избранника. И это будет скандальный конец Избранника. Конец Русского ордена. Конец «русского фашизма». Бесславный конец русского идиотизма и свинства! – Астрос в изнеможении упал на стул. Ангел-хранитель налил ему полный бокал вина, и Астрос жадно выпил, заливая жар распалившейся гениальной души.

Все были поражены эвристическим даром Астроса, признали его превосходство. Молча ели и пили, вместе с питательной и вкусной пищей переваривая предложенный план.

– Ну, а какова Дочь, сука вероломная! – желчно ощерился Зарецкий. – Божилась, что поддержит Премьера, а сама за моей спиной снюхалась с Избранником! Неблагодарная сука! И это после всего, что я для нее сделал!

– Мне показывали виллу в Австрийских Альпах, которую ты для нее построил, – похохатывая, произнес Астрос, торжествуя над соперником, который уступил ему в изобретательности и коварстве. – Говорят, вы уже побывали там вместе? И как прошел ваш медовый месяц?

– Терпел ее свиную похоть, от которой содрогались Альпы, и ее звериный рев, который воскрешал альпийское предание о страшном оборотне, плотоядной женщине-волчице.

– Когда ей особенно хорошо, она хватает тебя за ягодицы и старается разорвать надвое?

– Похотливая сука, ей мало двоих и троих, ей нужна толпа мужчин!

– В самые острые, сладострастные минуты она начинает материться, как дворничиха?

– В постели ей нужны штангисты и тяжелоатлеты. А еще лучше танкисты и бульдозеристы вместе с гусеничными машинами.

– У нее на правом бедре родимое пятно, напоминающее дубовый листок?

– Да ладно притворяться ясновидящим. Твои с ней похождения хорошо известны. У меня есть фотография виллы, которую ты ей построил в Ницце, – огрызнулся Зарецкий.

– Я вовремя опомнился. Быть ее любовником – слишком большая плата за акции коммуникационных корпораций. Теперь, надеюсь, и к тебе пришло отрезвление.

– Сука продажная, – зло повторил Зарецкий.

Белосельцев понимал, что ловушка захлопнулась.

Два магната, как разноцветные, с изумрудными и золотыми зобами фазаны, вошли под незримую сеть. Доверчиво склевали сладкую ягоду, и теперь их окружают тонкие, едва заметные прутья клетки, которую можно нести на продажу. И скоро нарядные хвостатые птицы будут оглашать печальным криком зимний сад Избранника. Или в виде чучел украсят его охотничий клуб. Вся хула, которую они возводили на Дочь, все угрозы уничтожить Избранника были тщательно записаны Гречишниковым и в нужный момент послужат истреблению магнатов.

Зарецкий, нервный и злой, напоминая собаку, к хвосту которой привязали колокольчик, крутился на стуле.

– Надо избавиться от Истукана. Старый идиот спятил. Его прокисшими мозгами управляют наши враги. Неизвестно, что взбредет на ум параноику. Мы должны объединиться вокруг Мэра и сделать его Президентом. Передай Мэру, Астрос, я предлагаю ему мою дружбу и всю полноту поддержки. А этого трухлявого Истукана мы опрокинем. Народ, как Перуна, кинет его в реку. Пусть посмертно, но его будут судить. За расстрел парламента, за развал СССР, за чеченскую войну, за разорение великой державы. Уж мы позаботимся, чтобы суд был открытым и честным!

Они еще немного посидели и поднялись, условившись действовать сообща – в ближайшие дни навестить Граммофончика. Гречишников пошел проводить магнатов.

Подойдя к окну, Белосельцев видел, как Астрос и Зарецкий вышли из подъезда. Обнялись на прощанье. Разошлись каждый к своей машине. Буравков и Копейко усадили их в салоны. Охрана, озираясь, ожидая внезапного нападения, попятилась, погрузилась в черные лакированные фургоны. Разбрасывая фиолетовые брызги, машины устремились в разные стороны – к Васильевскому спуску и к ГУМу, оставив легкую гарь над металлической пустотой брусчатки.