Из Кремля они уезжали в дожде, в слюдяном потоке, который накрыл Москву водяной мерцающей толщей. Белосельцеву казалось, он плывет среди утонувшего города, пробираясь сквозь зеленоватые заводи улиц, протоки переулков, где в утонувших домах, в наполненных водой квартирах висят абажуры, стоят в библиотеках книги, расставлены на столах тарелки и чашки, и молчаливые, колеблемые течением люди сидят за столами, с распущенными, плавающими волосами. Это напоминало сновидение, когда знакомые образы возникают размытые и поколебленные рябью, встречаясь друг с другом в необычных, невозможных наяву сочетаниях. Белокаменный дворец, светящийся, словно жемчуг, и мимо него проплывает ярко-синяя надувная реклама газеты, похожая на фантастическую глубоководную рыбу. Чудный храм с изразцами и кустистыми золотыми крестами, и рядом, заслоняя его, огромная бутылка пива «Балтика» с отекающей перламутровой пеной. Памятник Пушкину, печальный, с понурой головой, и вокруг его шеи, словно огромная светящаяся водоросль, обмоталась огненная надпись.

Город еще был узнаваем, еще прочитывались на стенах названия улиц и номера домов, но он был уже заселен обитателями подводного мира. Вокзальная площадь с озаренным стеклянным куполом была наполнена розовыми медузами, проплывающими прозрачной флотилией. Вокруг высотного здания, мерцая чешуей, струились рыбьи стаи, мгновенно замирали мерцающим сонмищем, а потом, по неслышному приказу, разом поворачивались и плыли в другую сторону. Это напоминало гипноз, и Белосельцев не противился сладостному наваждению.

– Вижу, Виктор Андреевич, как ты устал, как мучают тебя сомнения. – Голос Гречишникова, мягкий, отеческий, звучал сквозь шелест дождя и рокот мотора и лишь усиливал ощущение гипноза. Он будто раздавался во сне, среди утонувшего города, где знакомое здание газетного концерна напоминало потопленный крейсер с еще горящими иллюминаторами, но уже окруженный множеством серебристых, уходящих вверх пузырей, сквозь которые проплывало розовое стадо кальмаров, пульсируя щупальцами, как маленькие живые кометы. – Если бы ты знал, как я тебя понимаю. Я и сам в минуты печали помышляю о побеге, о тихой обители, одинокой и возвышенной старости, когда пустынная дача, астры на клумбах, вялый огонь в камине, и можно сидеть, набросив на плечи плед, листать запыленную книгу Тацита или Плутарха, смотреть, как тихо гаснет за окнами осенний день.

Военное министерство опустилось на дно, и в наполненном водой гардеробе вяло колыхались, стремясь к потолку, повешенные генеральские шинели, и в затопленных кабинетах перед картами мира стояли офицеры и тихо вальсировали в круговоротах воды, среди актиний и раковин, где резвились маленькие голубоватые крабы.

– Что может быть важнее для такого философа, как ты, осмыслить прожитую огромную жизнь, прозреть ее смысл, написать свою «Книгу царств», которые ты покорял, перед тем как смиренно постучаться в Царствие Небесное с надеждой, что тебе отворят.

Стадион казался заросшим подводными мхами и травами, скульптуры атлетов начинали покрываться кораллами, высоко над трибунами, перевертываясь, играя хвостом, плавал огромный кит, и сверху, от удаленной поверхности, расходящимся бледным снопом падал свет.

– Но, друг мой, не время нам читать фолианты и писать о галльских походах. Родина наша в беде, ее взяли в плен, как рабыню. Ее убивают и мучают, и никто, кроме нас, ей не сможет помочь.

Старинное здание банка с полукруглыми окнами, с чугунными фонарями и тумбами казалось подводной пещерой, и над входом застыл осьминог, чуть заметно свивая розовые чуткие щупальца, выкатив черно-лиловый глаз.

– Как победить насильников? Кто-то молится, надеясь на чудо, взывая к милости Божией. Кто-то подготавливает взрывчатку, собираясь взорвать министерство. Кто-то пускается в пьянство и в безбрежный разврат. Кто-то бежит за границу, оставляя Россию в беде. Но только наш путь, наш Проект Суахили приведет к победе. К русской Победе, как ты говоришь. И тогда, постучавшись в Небесное царство и услышав строгий вопрос: «Что сделал в жизни земной?» – ты сможешь ответить: «Жертвовал собой для Победы».

Голос тихо вещал, словно несся из перламутровой раковины. Белосельцев внимал не смыслу, а шумящему мягкому звуку утонувшего города, куда его погрузили, как в сон. И теперь нашептывали, давали наставления, управляли его волей, судьбой. И он не противился, жил и действовал, как во сне.

Сон кончился вместе с дождем. По мокрому асфальту бежала толпа, складывая сырые разноцветные зонтики. Город всплыл, омытый, перламутровый, сочный. Автомобили раздували из-под колес шипящие водяные усы. И только на тротуарах, откуда убегала вода, лежали обрывки водорослей, шевелились медлительные вялые звезды, мелькали рыбьи мальки.

Они подкатили к Останкинскому телецентру, к зеленому стеклянному бруску, окруженному колючим чешуйчатым блеском. Казалось, мясистый громадный червь разрывал землю, возносил сгустки пульсирующей плоти, словно полз на небо, сотрясаемый перистальтикой, возгоняя ввысь темные дымные клубы. Это место, когда-то любимое Белосельцевым, куда приводила его в детстве бабушка, к пятиглавой чудесной церкви, где он несколько раз стоял в печальном сумраке богослужений, это место после пулеметного расстрела толпы, кровавых, пробитых пулями тел, устилавших подножие башни, вызывало у Белосельцева непроходящее омерзение и ужас. Оно было отмечено несмываемым пятном смерти. Являлось средоточием самых жестоких и враждебных Белосельцеву сил.

– Куда ты меня привез? – Выйдя из машины, Белосельцев задохнулся от, казалось, ядовитого воздуха, от незримой радиации смерти, источаемой огромным стеклянным боксом, напоминавшим инфекционную больницу. – В этом проклятом месте у меня начинают болеть старые раны, ныть переломы, обостряется язва и повышается до опасных пределов давление.

– Не мудрено, – ответил Гречишников. – Плотность сознательно совершаемого зла превышает в «Останкине» все прочие места в России, включая территории массовых казней, концлагерей или тайных фабрик по изъятию органов у похищенных детей. Экстрасенсы здесь не могут работать. У них случаются инфаркты и кровоизлияния в мозг. Чтобы рекультивировать это место, потребуется лет триста, и оно будет возвращено в землепользование вместе с Чернобылем.

Белосельцев воззрился на башню, на ее затуманенное, погруженное в тучи острие, и ему померещилось, что в тумане и копоти, среди вихрей эфира, носятся духи. Безобразные голые ведьмы и пучеглазые колдуны, похожие на телеведущих, только с трупными пятнами на лобках и поросшими шерстью животами.

Из стеклянного здания вышел Буравков, поднимая руки к башне, словно вознося ей молитвы:

– Добро пожаловать в электронную империю Астроса!..

Они вознеслись на лифте к верхним этажам. Проследовали по коридорам, где неустанно сновали изможденные молодые люди и чахоточные, прокуренные до селезенок девицы. Как во сне, задевали друг друга локтями, переворачивались от столкновений. Иные – не раскрывая слипшихся глаз. Иные – закатив лунные, без зрачков, белки. Кто-то допивал на бегу, пребывая в летаргическом сне, чашечку кофе. Кто-то курил, окутанный дымом, словно тлела на нем одежда. Некоторые говорили сами с собой, хохотали, жестикулировали, что-то объясняя невидимым собеседникам. Среди них, узнаваемый, пожелтелый, как старый бильярдный шар, припадая на подагрическую ногу, держа в фарфоровых зубах маленький американский флаг, пролетел телеведущий Познер. Белосельцев и не думал его останавливать, лишь удержался, чтобы не сделать подножку, представляя, как Познер станет скользить подбородком по линолеуму, выставляя вперед полосатый флажок, трепещущий, как на капоте «Кадиллака».

Они миновали обветшалую, дурно пахнущую часть стеклянного корпуса. Достигли поста, на котором блестели турникеты из нержавеющей стали, стояли детекторы, мерцали глазки контролирующих индикаторов и охранники в черных униформах, с короткими иностранными автоматами осмотрели их ледяными глазами, не убирая пальцев со спусковых крючков.

– Это со мной, – произнес Буравков, проводя товарищей сквозь систему контроля, которая обилием звонков, разноцветных миганий, рентгеновских снимков, казалось, показывала содержимое их желудков, форму позвоночников, группу крови и рисунок глазного райка.

По ту сторону контроля открывался иной мир – стерильный, хрустальный, драгоценно-прозрачный, благоухающий озоном, украшенный витражами, инкрустациями, с висящими на белоснежных стенах дорогими картинами модных художников.

– Мы находимся с вами в лечебном корпусе, где средствами телевизионной терапии по рецептам профессора Астроса лечат застарелые болезни русского народа, подготавливая его к новой миссии, которую он должен сыграть в мировой истории.

Буравков произнес это без иронии, проникновенным голосом, что заставило Белосельцева оглядеть потолки и стены, где, по-видимому, были спрятаны сверхчувствительные звуковые сенсоры.

Они оказались в приемной, пустой и вместительной, как вокзальный зал ожидания. Поместились в удобные кресла, откуда Белосельцев наблюдал за ожидавшими приема посетителями, удаленными в мягкий сумрак другой половины комнаты. Там были робеющие генералы с лампасами, какой-то затейливо разодетый господин в вызывающих белых носках и два чернобородых, хасидского вида, еврея, с длинными, будто войлочными пейсами, в черных сюртуках и шляпах, с которыми не расставались, как птицы с перьями.

Посреди комнаты, на деревянном постаменте, напоминавшем алтарь, высилась стеклянная колба, в которой металась зеленая пульсирующая синусоида, словно уловленный и запаянный в стекло электронный иероглиф. В хрустальном объеме возникал мерцающий знак, вырванный из строки древнего халдейского манускрипта. Надпись было невозможно прочесть, но она бежала в мягком сумраке комнаты, вещала о забытых знаниях, древнем колдовстве, утерянной формуле мира. Астрос владел этим знанием, запаянным в магический электронный кристалл.

– Генералы представляют ракетные войска стратегического назначения, – полушепотом пояснил Буравков, взявшийся выполнять обязанности гида. – Мы намерены с помощью боевых ракет с полигона Плесецк запустить серию наших телевизионных спутников, а для ракетчиков это равнозначно спасению рода войск… Вон тот господин в белых носках, – продолжал пояснять Буравков, – является главой сельского района, где расположена усадьба Вяземских – липовые аллеи, старинный пруд, ампирная беседка. Астрос задумал построить недалеко от Москвы Диснейленд, как раз на территории района. Усадьба должна пойти под снос, и глава района за хорошее вознаграждение готов уладить проблему… Та еврейская делегация, – Буравков указал на пейсы, смоляные бороды и черные шляпы, – прибыла из Тель-Авива, чтобы уступить Астросу часть акций крупного израильского издания, радикально враждебного палестинцам. С помощью издания Астрос будет контролировать общественное мнение евреев – выходцев из России…

Белосельцев не понимал, зачем его сюда привели. Он чувствовал себя частью таинственного замысла, чья полнота была ему недоступна, но успех которого зависел от его готовности действовать. Это было знакомо разведчику, не вызывало нареканий. Но разум и интуиция по разрозненным деталям старались воссоздать целостность скрытой картины. Он старался запомнить зеленые электронные образы, возникавшие в колбе, чтобы, вернувшись домой, написать их строкой и, открыв древнешумерский словарь, разгадать таинственный смысл.

По неизъяснимому знаку, по степени освещенности или едва уловимому звуку Буравков встрепенулся:

– Нас ждут, пойдемте.

И через бесшумно распавшиеся двери они вошли в кабинет.

Это не был кабинет в обычном понимании, а было овальное помещение с эллиптической кривизной стен, на которых размещалось множество телевизионных экранов. Каждый мерцал, полыхал, пульсировал. На каждом двигалось живое многоцветное изображение. Экранов было столь много, что они напоминали библейский апокриф об ангеле смерти, чье тело, крылья, каждое перо усыпаны множеством мерцающих глаз. Экраны были на потолке, создавая искусственное небо, по которому проносились изображения. Лакированный, льдисто-сверкающий пол отражал разноцветные всплески.

Астрос сидел за пультом, управлял экранами, увеличивая двигающиеся объекты, приближая их или удаляя. Он жадно всматривался, словно пил разноцветный пьянящий напиток, клокотавший в стеклянных кубках. Его красивое, белое, с румянцем лицо пылало от возбуждения. Выпуклые синие глаза жадно бегали по экранам. Белокурая вьющаяся шевелюра казалась пышной, словно ее переполнял пенный шампунь. Красные губы набухли влажным соком.

На экране, куда были устремлены его восхищенные глаза, был труп молодой изрезанной женщины, лежащей на бетонном полу. По распухшему лицу, в слизи и сукровице, ползали мухи. На ноге были видны следы проволочной петли. Груди были обрезаны. А в паху, среди волосяного покрова, торчал какой-то предмет. Астрос увеличил изображение, и стало видно, что это мокрое, забитое в плоть долото.

Белосельцева передернуло, он перевел глаза на другой экран, и там из-под развалин взорванного дома спасатели в касках и оранжевых комбинезонах вытаскивали раздавленную девочку. Ребенок был мертв, с окровавленной бесформенной головой. Оператор умело и подробно показывал маленькую детскую руку с расплющенными пальчиками.

Белосельцеву стало не по себе, он резко увел взгляд вдоль овальной стены и остановил его на экране, где показывали больничную палату, ряды железных коек, и на них, свесив к полу худосочные ноги, сидели больные с огромными, вздутыми головами, похожими на целлофановые пакеты, в которых переливалась дурная мутная жидкость. Она вяло сочилась из бесцветных глаз, беззубых ртов, темных провалившихся носов. Все были на одно лицо, напоминали головастых мальков, выведенных искусственным способом из болезнетворной икры.

Белосельцеву стало худо, захотелось спрятаться, убежать. Но отовсюду, куда бы ни кидался испуганный взгляд, его встречали яркие, огнедышащие экраны, из которых стреляли в него образы умерщвленной и страдающей плоти. Взорванные, упавшие под откос поезда с окровавленными жертвами. Картины казней с палачами, стреляющими из пистолета в затылок. Взрывы домов, по которым в упор бьют установки залпового огня. Похороны солдат с заплаканными лицами матерей.

Он почувствовал, что сходит с ума. Не хотелось жить. Было желание закрыть глаза, спрятаться в глубь самого себя. Но и сквозь закрытые веки просачивались образы смерти, зажигали на сетчатке картины разрушений, обезображенные тела, изувеченные машины и здания. Кабинет был изуверской камерой пыток, куда его затолкали, подвергая изощренным мучениям. Астрос казался злым повелителем мира, следившим за движением мирового зла, принимавшим из разных точек планеты рапорты о совершаемых злодеяниях, которые открывались ему на экранах.

– О, друзья мои, проходите! – Он поднялся от своего электронного пульта навстречу вошедшим, радостный, молодой, привлекательный, словно только что принял целебную ванну, прошел оздоровительный массаж. Он сиял, источал энергию, был пропитан лучами, которые омолодили его клетки, напитали витаминами молекулы и кровяные тельца. – Счастлив познакомиться с вами! – Он протянул руку Белосельцеву, и тот при рукопожатии почувствовал, какая огненная, гладкая у него ладонь, как поверхность утюга. – Мои друзья рассказали, как вы прекрасно сработали, какой вы тонкий специалист по вопросам ваххабизма. Кассета с идиотскими высказываниями Премьера уже у меня в работе. Мне нужны талантливые, компетентные люди. Буду счастлив с вами сотрудничать!

Белосельцев опустил горящую ладонь, на которой мягко всплывал розовый ожог, изображавший один из халдейских иероглифов, что метались в электронной магической колбе. Он не знал, что рассказали Астросу сотоварищи. Надеялся, что Астрос не упомнил его на том сатанинском балу, откуда был уведен Прокурор.

– Мы должны исходить из того, что стратегия в корне поменялась. – Астрос воздел розовый палец с полированным длинным ногтем, поблескивая голубоватым прозрачным бриллиантом. Собирал воедино их внимание, приглашал быть сосредоточенными, следить за его рассуждениями. Он словно вел оперативное совещание, полноценным участником которого стал Белосельцев. – После бездарного провала Прокурора, этого похотливого козла правосудия, на которого мы убухали столько денег и которого обвел вокруг его собственного полового органа какой-то опер из ФСБ, – после этого меняется вся схема замещения гнилого и трухлявого Истукана нашим крепким, как золотой желудь, Мэром…

Экраны мигали своими окровавленными веками. Напоминали котлы, в которых варилось жуткое пойло, всплывали трупы, полыхали взрывы и пузыри, обрушивались горящие самолеты и здания, и все мешалось в кипящем вареве, булькало и вскипало.

– Для достижения наших целей мы прекратили критику Президента, оставили в покое его заграничные счета, закрыли глаза на австрийские особняки и швейцарские вклады его ненасытного семейства, оставили на время самого Зарецкого, пообещав ему вечный союз и дружбу. Мэр уже был у Президента, оказал ему полную поддержку, выдал с головой всех его недругов, пообещал поддержать его выдвижение на третий срок. Взамен просил для себя место Премьера. С этого места, когда нам удастся его получить, мы начнем нашу борьбу за Кремль, овладеем финансовыми потоками, создадим мощную поддержку в провинции, изолируем Истукана и в конце концов повалим его… – Экраны мигали, словно глаза, в которых лопнули кровяные сосуды. Варилось жуткое варево. С него снимали гнилую пенку, делали пробы, добавляли отрав и ядов. Кидали в кипяток убитого солдата, лежавшего у гусениц подбитого танка, опрокидывали изнасилованную женщину, скрученную железным тросом, сыпали гробы, накрытые трехцветным флагом, обваливали железнодорожный мост, который тонул и плавился, как в мартене.

– Борьба за пост Премьера становится первостепенной задачей. Нынешний, трусливый и дряблый, невежественный и порочный, должен быть устранен. Мы должны расчистить площадку для нашего друга – Мэра. Этому вы посвятите свои умения, свое стратегическое мышление, свои отважные и непредсказуемые для врагов действия…

Экраны пульсировали, как индикаторы кипящего автоклава. Отвар, похожий на жидкое зловонное мыло, приготовленное из мертвых костей, проходил фильтрацию, остужался в змеевиках, прокручивался в сепараторах. Из него удаляли грубые фракции, извлекали тонкие летучие составы. Невесомые и прозрачные, как эфир, состоявшие из чистейших смертоносных ядов, они всасывались в бетонное тулово башни, мчались ввысь, струились к вершине и с отточенного острия впрыскивались в атмосферу. Клубились у вершины башни, словно угарный туман. Уносились ветром в пространства огромной страны. Оседали, словно изморозь, на крышах городов и селений. Проникали, как невидимый газ, в каждый дом и семью. И тогда у беременной женщины случался выкидыш. Или рождался хвостатый младенец. Или умирал от инфаркта старик. Или спивался подросток. Или юноша становился бандитом. Или художника оставлял талант. Или девушка шла на панель. Или случалась страшная семейная ссора со смертоубийством. Или начинал вымирать поселок. Или взрывалась на старте ракета. Или целая область погружалась в уныние, и люди сидели, как пораженные столбняком, не замечая своих холодных и голодных жилищ.

– Нам известна ахиллесова пята Премьера. Дагестан готов взорваться, начиненный ваххабитами, которых этот наивный оболтус называет «добрыми утопистами». Если Дагестан взорвется, это будет прямой промашкой Премьера, и Истукан смахнет его, как крошку. Премьера терпеть не могут военные, как выскочку и гражданскую тлю. Бунт силовиков, отказавших Премьеру в доверии, должен поставить его на грань падения. Ваш анализ безукоризнен и определяет дальнейшую линию поведения…

Белосельцев понимал, что его включили в тонкую интригу, не раскрывая ее опасную суть. Что соучастники заговора готовы использовать мощь и ресурсы Астроса для свержения Премьера, двинуть на освобожденное место Избранника, оттеснив честолюбивого Мэра и оставив Астроса в дураках. Играя за спиной Зарецкого и Астроса, ловко управляя магнатами, то сталкивая их в борьбе, то примиряя на время, они неуклонно следуют выбранной цели, не гнушаясь любыми средствами, реализуя Проект Суахили. И одним из средств, полезным на определенном этапе, был он сам, Белосельцев, от которого, после выполнения нечистоплотной задачи, можно будет легко отказаться.

– От моих друзей, Виктор Андреевич, я узнал, что вам поручена ключевая роль. Я дорожу нашим знакомством. В моей корпорации, в моей электронной империи вам уготовано почетное место. Приз за победу вы назначите себе сами. Средства для подавления Премьера у нас есть. Хочу совершить вместе с вами маленькую экскурсию, показать наше производство, чтобы вы знали, чем можете располагать при проведении операции…

Он загадочно улыбнулся, изобразив на своем сияющем лице один из таинственных иероглифов, дающих ключ для прочтения древней криптограммы. Вывел гостей в едва заметную дверь, оставив за собой огнедышащую стоглазую пещеру, в которую со всего мира сносили убитых и изувеченных.

Пространство, где они очутились, казалось бесконечным, не умещалось в стеклянную призму телецентра. Оно переливалось из объема в объем, меняло направление, кривизну, подчиняясь странной геометрии, напоминавшей структуры городов будущего, созданных архитектором-фантастом. Фантастичность состояла в том, что эти объемы, похожие на стеклянные дирижабли, перламутровые раковины, отсеки огромных стальных кораблей, были невидимы снаружи, с многолюдных улиц и площадей, не обнаруживали себя среди останкинских прудов и парков, графских усадеб и православных храмов. Их пространство принадлежало другому, асимметричному миру, вход в который вел сквозь узкую дверцу в кабинете Астроса.

Они оказались перед стеклянной стеной, охраняемой автоматчиками, сквозь которую сверкал, вспыхивал, распускался электрическими радугами волшебный зал, где, казалось, шел вечный праздник. Вспыхивали фейерверки, взлетали огненные фонтаны, вращались карусели, взрывалась бравурная музыка.

– Это наша игротека. Здесь мы снимаем телевизионные игры, исходя из магической формулы: «Вся наша жизнь – игра!» – Астрос, озаренный переливами зала, становился то изумрудно-зеленым, то пурпурно-розовым, то огненно-золотым. Он напоминал хамелеона, менявшего окраску созвучно таинственным, охватывающим его тело эмоциям. – Эти игры, отражающие сущность человеческих начал, мы транслируем в общество, воздействуя на его инстинкты и побуждения.

Множество телекамер, управляемых сосредоточенными операторами, снимали сразу несколько игр. Одна из них, под названием «Поединок умов», проходила в стеклянном отсеке и состояла в том, что два соперника в разных углах держали во рту длинные, похожие на свирели трубки. Выдували из них разноцветные мыльные пузыри. Один – нежно-голубые, другой – темно-красные. Пузыри множились, не лопались, переливались в лучах. Наполняли комнату до краев, сталкивались, давили один на другой, захватывали в свое мерцающее прозрачное вещество дующих игроков. Душили их, лишали воздуха, погружали в пузырящуюся слюну. Игрок начинал задыхаться, дул что есть силы в трубку, стараясь оттеснить прозрачную, поглощавшую его массу. Он выбивался из сил, падал в обморок от удушья, окруженный бессчетными пузырями. А счастливый победитель в изнеможении вырывался из мыльного ада. Как гладиатор, он сотрясал кулаками. И под победный марш, весь в разноцветной слизи, получал денежный приз.

Вторая игра называлась «Дантес», и суть ее состояла в том, что соперники, выходя на рубеж стрельбы, из длинных трубок, напоминавших оружие африканских пигмеев, с силой выдували легкие дротики, которые летели сквозь лазерные лучи, подсвеченные, подобно ночным мотылькам. Дротики вонзались в большой портрет Пушкина, покрытый легкой пронумерованной сеткой, где каждое попадание – в глаз, или в лоб, или в щеку – исчислялось очками. Тот, кто выбивал из Пушкина наибольшее количество очков, нарекался Дантесом и награждался богатым подарком.

Третья игра – «Увод капиталов» – была чисто электронной и представляла собой огромный, во всю стену, электронный лабиринт с запутанными ходами и маршрутами. Лабиринт начинался от стен «Московского банка», включал в себя множество препятствий и ловушек в виде агентов ФСБ, налоговой полиции, таможенного контроля, Интерпола, подставных клиентов, бандитских групп. Победителем в игре оказывался тот, кто находил безопасный маршрут, проводя электронную, пульсирующую золотом нить сквозь все тупики и ловушки, умудрялся переправить деньги из «Московского банка» в «Бэнк оф Нью-Йорк», сквозь офшорные зоны и банки-посредники, прибегая к одной-единственной хитроумной комбинации. Победителя нарекали «Русский Сорос» и награждали билетом в средиземноморский круиз.

– Эти игры, – Астрос с радостью убедился в том, что игры произвели на Белосельцева сильное впечатление, – при кажущейся наивности и простоте моделируют поведение, сложным образом подавляют или возбуждают различные области подсознания у отдельной личности или у целых социальных групп. В период массового недовольства, во время вспышек шовинизма или пережитков имперского чувства эти игры подобны психотропным препаратам. Они меняют ориентацию протестного чувства. Могут перенацелить его с исполнительной власти на парламент, с олигархов на лидеров оппозиции. Игры составлены с учетом последних достижений психиатрии. Запатентованы нами, как чисто русское средство…

Белосельцеву казалось, он находится под воздействием веселящего газа, делающего смерть безболезненной. Множество крохотных кристалликов, наподобие битого стекла, вонзались в него, проникали в кровь, начинали растворяться, распускали по всему телу сладкие яды, от которых кружилась голова и начинались галлюцинации. Одна из них принимала вид огромной, с раздутыми защечными пузырями перламутровой жабы, облаченной в костюм тореадора. Жаба внимала мигающей, как кассовый аппарат, музыкальной шкатулке и с первых трех тактов угадывала мелодию шлягера «Мальчик хочет в Тамбов, ти-ки-тики-та». Эта мелодия вместе с веселящей отравой поражала все функции мозга, лишала родовой памяти, превращала полушария в кислый отечный гриб. Чтобы не сойти с ума, Белосельцев блокировал эту трехтактную мелодию беспорядочным набором стихов и песен. «Степь да степь кругом…», «Выхожу один я на дорогу…», «Я встретил вас, и все былое…» Мучительно, с остаточной головной болью выбрался из-под магического воздействия веселых аттракционов.

Второе застекленное помещение с молчаливыми автоматчиками у входов своей пластикой, овалами и округлостями странным образом напоминало формы человеческого тела, как его напоминают ванны, биде, умывальные раковины и другие фарфоровые изделия сантехники. В этом чувственном, матово-белом интерьере с выпуклостями наподобие женской груди, с волнообразными лекальными линиями, повторяющими очертания женских бедер, работало сразу несколько телекамер, играла небесная, космическая музыка. В белом гинекологическом кресле сидела одетая в строгий английский костюм женщина средних лет, с красивой прической, какую носят сосредоточенные на работе дамы-бизнесмены, и умно, точно, как это делают серьезные эксперты и аналитики, рассказывала о своем искусстве управлять оргазмом. Это искусство приобреталось ею в результате длительных тренировок с гуттаперчевыми и целлулоидными шариками, которые она училась сдавливать мышцами влагалища столь сильно, что они выпрыгивали наружу и падали точно в подставленную корзину. Она называла эту игру «сексбол» и предлагала ее вниманию девочек старших классов, которые, замирая, покрываясь румянцем, слушали проповедницу.

Тут же, за прозрачной перегородкой, на соседней, ярко освещенной площадке, полулежал в шезлонге молодой мужчина. Трико, напоминавшее серебристую чешую ящерицы, облегало мускулистые плечи, рельефную грудь. Оно эффектно облепляло крепкие бедра и кеглевидные икры. Внушительно, как у балетного танцора, подчеркивало мощь и величие его мужских достоинств. В непринужденной манере, чем-то напоминавшей стиль Ираклия Андроникова, он рассказывал о своей работе «мальчика по вызову». О занятных эпизодах, что случались у него с женами известных банкиров, писателей и политиков. Он не называл имена, но они неуловимо угадывались в тех забавных извращениях, которыми отличались супруги именитых персон. Некоторые из них обходились герою полным истощением, или легким увечьем, или длительным неврозом в результате садистских или мазохистских проявлений наклонностей клиентки. Ему жадно внимали интеллигентного вида мальчики, одни из которых возбужденно и бурно дышали, а другие, по всей видимости, еще невинные, были готовы упасть в обморок. Это заметно веселило рассказчика. Особым приемом он пускал под серебристым трико волну мышц, которая пробегала от плеч до бедер, еще больше подчеркивая эмблему его профессионального мастерства, напоминавшую скульптуру приподнявшегося на лапах льва.

На третьей площадке, розовая, улыбающаяся, напоминавшая кустодиевскую купчиху, сидела женщина. Завернутая в белую простыню, словно вышла из сауны, босоногая, распаренная, с обнаженным плечом и чуть приоткрытой грудью, она то и дело смотрелась в овальное зеркало, укрепленное над туалетным столиком. Обращалась к другим, собравшимся вокруг женщинам, рассказывая им, как близким подругам, о пользе любовного самоутоления, которое разгружает женскую психику, снимает мучительный «комплекс мужчины». Этим комплексом, по ее словам, страдает множество современных женщин, лишенных сексуальных партнеров, одни из которых спились и больше не способны к мужским проявлениям, другие погибли в многочисленных войнах и катастрофах, оставив одинокими вдов и невест, третьи, и их число неуклонно растет, склоняются к гомосексуальным отношениям, отвергая любовь к женщине, как пережиток старомодных патриархальных эпох. В этих условиях женщина должна обходиться средствами, которые щедро предоставляют ей современная гигиена, электроника и аутотренинг. Кустодиевская купчиха плавно поворачивалась к зеркалу в серебряной раме, приоткрывая колено, тянулась к туалетному столику, на котором располагались различные кремы, благовония, продолговатые вибрирующие массажеры, кисточки из нежного птичьего пуха, пучки беличьих хвостиков. Она показывала аудитории, какими следует пользоваться. И аудитория, состоявшая из молчаливых женщин, внимала, и у некоторых появлялись рефлексы и жесты копирования.

– Эта программа переводит «проблему головы», в которой скопилось множество извечно русских неразрешимых вопросов, в «проблему паха», где исчезают национальные особенности и царит сексуальный интернационал. – Астрос был возбужден зрелищем женской наготы, нежной музыкой, млечными, плавными формами потолков и стен, напоминавшими разведенные колени, выгнутые, с мягкими желобами женские спины, округлые ягодицы. – Мы создаем электронное эротическое поле над всей Россией. В любой лесной деревушке, в любом фабричном бараке обездоленная женщина или неутоленный мужчина чувствуют себя счастливыми…

Белосельцев испытывал возмущение, позор, жгучее негодование, словно в нем взламывали потаенные, замкнутые запоры. Отворяли замурованную дверь в сырой подвал, где таились его укрощенные страсти и побежденные похоти, прятались усмиренные пороки и преодоленные вожделения, жили взаперти поколебленное честолюбие и смиренная гордыня, толпились яростные слепые инстинкты, на обуздание которых ушла целая жизнь. Все они теперь рвались наружу. Вылетали из подполья, как нетопыри, брызгали ему в глаза слепящей перламутровой слизью. Спасаясь от них, загоняя обратно в подпол, запечатывая в подземелье, он наобум читал отрывки молитв. «Придите ко мне все страждущие и обремененные, и я успокою вас…», «Суди меня, Господи, не по грехам моим, а суди меня по милосердию Твоему…», «Сердце есть храм Бога живого…». Он старался заслониться от срамных, сладострастных картин образами мамы и бабушки, расходуя на эту борьбу остаток отпущенной ему в жизни энергии.

Они перешли в следующий отсек, где помещался огромный экран. Перед ними за пультом сидел худой оператор, похожий на ржавый старый гвоздь – гнутый, искривленный, покрытый рыжими волосками, желтыми веснушками, он, казалось, шелушился, отслаивался, озираясь на появившегося хозяина круглыми безбровыми глазами.

– Это лаборатория антропологической коррекции, – пояснил Астрос, с нескрываемой гордостью обходя свои владения, как обходят волшебный сад, позволяя избранным гостям любоваться невиданными растениями и цветами. – Мы создаем телевизионный продукт, с помощью которого подавляем антропологический шовинизм русских. Отдаляем угрозу «русского фашизма», снимая у русских националистов чувство мессианства, миф об их превосходстве над другими народами.

Астрос едва заметно кивнул оператору, и тот, понимая его без слов, хлопнул своими круглыми птичьими глазами, отчего загорелся первый, огромный, во всю стену, экран. На нем возникло обезображенное гневом лицо, с оскаленным мокрым ртом, редкими желтыми зубами, узким лбом, над которым рассыпалась потная белесая прядь. Маленький нос с вывернутыми ноздрями и злые кабаньи глазки усиливали впечатления животной силы и ярости. Звероподобное существо было одето в русскую косоворотку с северным орнаментом, состоящим из языческих деревьев, волшебных коней и сказочных наездников, и отражало, по замыслу фотографа, характерное для русских узколобие, свинообразие и свирепость.

Изображение исчезло, и возникло другое – заключенный в тюрьме, понурый, бритый наголо, с провалившимися чахоточными щеками и затравленными, глубоко запавшими глазами, в которых были мольба, страх, ожидание неминуемой гибели. Вслед за ним возник в камуфляже и каске солдат, с выставленным подбородком, безумными глазами, стреляющий от живота из автомата по невидимым, но предполагаемым мирным жителям, падающим от пуль женщинам, окровавленным детям. Его сменил пациент в больничном халате, бессильно сидящий на убогой койке среди капельниц и резиновых грелок, шея у него была вытянута, он был похож на усталую беззащитную клячу, ослепшую от непосильной работы в шахте. Опять возник уже знакомый громила в русской косоворотке, напоминая зрителю, что предшествующие персонажи относятся к русскому типу, подавленному, аморальному, бездуховному. Вновь потянулась череда портретов, прекрасно выполненных, тонко улавливающих психологию. Демонстрант под красным знаменем, безобразный, полный ненависти, с плохо выбритым старообразным лицом, одетый в нелепые стариковские обноски. Следом – дебил с улыбающимся слюнявым ртом, безмятежно счастливыми водянистыми глазками, ковыряющий грязным пальцем в носу. Его сменил нищий, похожий на волосатого зверька, опирающийся на костыль, среди реклам женского белья, элитного жилья и итальянской мебели. Нищий протягивал руку, и искусная фотокамера фиксировала трещины и заусенцы его ладони, несколько монет, прилипших к складкам кожи. И снова портрет свирепого животного в косоворотке с русским языческим орнаментом, обозначавшим национальность и антропологический тип. Ряды продолжались бесконечно, сливаясь в нечто отталкивающее, выродившееся и опасное.

– Подбирая для всех телевизионных сюжетов определенный тип персонажей, мы тем самым умеряем антропологическую гордыню русских, насыщая зрительный ряд другими национальными типами, что абсолютно необходимо в нашем многонациональном государстве, где проживают якуты, татары, кавказцы. – Астрос говорил профессорским тоном, словно читал лекцию по генетике, описывая воздействия на генетический код подопытных организмов, поддающихся направленным видоизменениям. – Мы предлагаем нашим телезрителям другой антропологический тип, который может примирить реликтовые импульсы национального подсознания. Создаем типологический образ, на котором соединялись бы все остальные народы.

Астрос едва заметно кивнул оператору, и тот, понимая, моргнул своими круглыми, чуть ошалелыми глазами, действующими подобно кнопкам пульта.

На экране возникло лицо Альберта Эйнштейна, задумчивое, тихое, с глубокой мировой печалью в прищуренных добрых глазах, где присутствовал звездный отсвет мироздания, на которое были устремлены возвышенные помыслы великого всечеловека. Его пальцы утомленно лежали на листках бумаги, где простыми чернилами, еще не просохшими, была начертана известная формула, соединяющая воедино массу и энергию, время и пространство, Библию и атомную бомбу, шекель и холокост, Иисуса Навина и отрезанную голову Олоферна, Стену Плача и стриптиз-бар на Манхэттене, а также удивительные еврейские мелодии, лучшая из которых – «Семь сорок» – была добыта методами квантовой механики из световой волны и являлась музыкой мю-мезонов и нейтрино.

Эйнштейн исчез, и его сменил известный одесский юморист, пухленький, милый, он скосил головку набок, его вишневые глазки лучились, вызывая к себе прилив невольной симпатии. Чем-то, быть может, нежной формой ушей, он напоминал великого физика. Вслед за ним возник молодой красавец, политик правого толка, еще недавно мечтавший стать Президентом, иссиня-черный, слегка волнистый брюнет с глазами печального, все понимающего спаниеля. О красавце говорили, что он доезжает на «шестисотом» «Мерседесе» до определенного места, пересаживается на старенькую «Волгу» и на ней приезжает на работу, где обычно дежурит неизменный пикет голодных учителей и шахтеров. На смену ему появился известный артист-кукольник, аскетический, горбоносый, с дряблым стариковским ртом, но очень добрыми, хоть и печальными глазами, какие можно было увидеть в палисадниках Бердичева и на картинах Шагала, но после отмены черты оседлости и большевистской революции те же глаза, став строже и беспощадней, смотрели со всех партийных трибун, политических митингов и манифестаций. Вновь появился Эйнштейн, подчеркивая свое родовое сходство с только что промелькнувшими персонажами, – все те же печальные благородные усы, устремленный в неэвклидово пространство взгляд, любовь ко всему живому и неживому, неизменная, как постоянная физическая величина. Из этого эталона, повторяя его и видоизменяя, потянулись типажи одного и того же одаренного, интеллигентного племени, своим терпеливым присутствием, талантливыми разносторонними деяниями искупающего недостатки грубого и свирепого народа, отнимающего у человечества шестую часть планеты. То были – благообразный музейный работник среди древних фолиантов; министр иностранных дел, похожий на Иуду с росписи Леонардо да Винчи «Тайная вечеря», всеми отпущенными ему талантами приближавший НАТО к Москве; известный банкир, чья финансовая группа поддерживала московского Мэра; и наконец, сам Астрос, благодушный, наивно-беззащитный, в домашнем костюме, держащий жестяную лейку, поливающий клумбу садовых ромашек.

– Продемонстрированный тип способствует сглаживанию этнических конфликтов в России, – пояснял Астрос, – он легко узнаваем в мире, помогает России на антропологическом уровне встраиваться в мировое сообщество…

Белосельцев испытывал страдание, боясь, что оно будет замечено проницательным Астросом и он будет изобличен как агент, проникший в «святая святых» противника. Он понимал побуждение народа, атаковавшего «Останкино» в кровавом октябре, когда мужчины и женщины шли на пулеметы, заваливая своими горячими телами стеклянный брусок телевидения, в предсмертных муках перегрызая зубами бетонный стебель башни. Ими двигал инстинкт матери, заслоняющей свое чадо от зверя, инстинкт отца, принимающего пулю, предназначенную для сына. Он сам был готов обвязаться гранатами и кинуться на освещенные, усыпанные огненными бриллиантами площадки, взорвать телекамеры и экраны, как панфиловцы в сорок первом подрывали танки фашистов. Но это было невозможно. Зло, обитавшее здесь, носило нематериальный характер, было метафизическим, описывалось невнятными бормотаниями пророка Николая Николаевича, который один знал средство, как его одолеть. Белосельцев, пряча свою муку, шел рядом с Астросом, изображая повышенное внимание, восхищение увиденным.

Они задержались в мраморном холле, превращенном в оранжерею с диковинными орхидеями, мохнатыми пальмами, глянцевитыми олеандрами. Посреди оранжереи был бассейн, в котором плавали белые лилии, мелькали золотые рыбки и на лучистые листья папируса садились большие глазастые стрекозы. Они казались Белосельцеву сконструированными в оптических лабораториях Астроса. Их выпуклые, бирюзовые, изумрудные и рубиновые глаза были миниатюрными телекамерами, следившими за ним, Белосельцевым.

– Все, что вы видели, и многое другое мы можем использовать для сокрушения Премьера. Мы нанесем по нему метафизический удар. – Астрос обращался к Белосельцеву, почти не замечая стоящих рядом Гречишникова и Буравкова. – Надеюсь, вы понимаете, что все разговоры о «свободе слова», о «независимой информационной политике» – это прикрытие для парламентских олухов, ширма для демократических идиотов. Мы занимаемся не информированием граждан и не развлекаловкой населения, а формируем новую историческую реальность. С появлением наших новых технологий нам удается овладеть вектором исторического процесса. Мы научились воздействовать на «силовые линии истории». Замыкаем их на угодном нам персонаже, превращая его из песчинки в исторического гиганта. Или же, напротив, отрываем «силовые линии истории» от любого, сколь угодно значительного политика, лишая его питания, превращая в пустоцвет. Так мы очень скоро поступим с нелепым, патологическим Истуканом, не желающим уходить из Кремля. Так мы поступим со смешным Премьером, разотрем его, как горстку пепла… Что вы сказали? – он повернулся к Гречишникову, хотя тот молчал. – Премьер дорожит поддержкой силовиков?.. Отправляет генерала Шептуна обычным рейсом в Грозный?.. Без авиационного прикрытия?.. С этим что-нибудь можно сделать?.. Не знаю, не знаю, – произнес он задумчиво, снимая с папируса зеленоглазую стрекозу и прикалывая ее на отворот пиджака. – Давайте посмотрим наш кукольный театр!..