Поздней весной, позвякивая шпорами, которые в восточной Руси почти не использовали тогда, предпочитая им татарскую плеть, Шишка подъехал к Москве по Изюмскому шляху. Наконец-то добрался! На Великом посаде спешился у своего двора и ударил носком сапога в калитку. Отворяйте, хозяин явился! Сердце у Шишки билось так, что еще немного – и выпрыгнет из груди.
– Кто такой? Какого рожна нужно? – раздался изнутри недовольный заспанный голос.
– Человек божий, обтянут кожей, покрыт рогожей, – стараясь изменить голос, насколько это возможно, ответил Шишка.
Медленно, со скрипом отворилось маленькое зарешеченное оконце. В него осторожно, опасаясь стрелы или удара стилета, выглянул привратник Елисей. Город охраняло немало стражников, но лихих людишек здесь тоже хватало. Их ловили и вешали, но число их не уменьшалось.
Прищурившись, Елисей, к своему удивлению, признал в наглеце хозяина. Сперва не поверил своим глазам и даже вскрикнул от неожиданности, а потом по-детски всплеснул руками:
– Сгинь, сгинь, нечистый!
– Ты что, совсем рехнулся, старик? Это же я, Шишка, твой господин! Отворяй живо…
– Да ты живой ли али призрак?
– Не сомневайся. Потрогай мою руку и убедись в том, что она теплая.
Привратник в самом деле не погнушался – коснулся пальцем его щеки.
– Женка-то моя еще не вышла замуж за другого?
– Не чаяли уж тебя узреть, а сколько слез хозяйка пролила – так и не счесть. Легко ли одной двор содержать?
– Ну и слава Богу! – кивнул Шишка.
Хлопнув старика по плечу так, что у того, словно бубенчики под дугой на санях, загремели кости, направился к дому.
Ступив в сумрак сеней, ударился о притолоку. Отвык от низких московских дверей. В Царьграде люди пониже ростом, но двери там все же повыше.
Жену застал в старом домашнем выцветшем сарафане у слюдяного оконца за латанием мальчишеской рубашонки. Детскую одежду Алена чинила сама, хотя не была особой искусницей в портновском ремесле.
При виде мужа вскочила, не веря собственным глазам, и впала в ступор, не в силах произнести ни слова, а придя в себя, кинулась к нему на грудь… Дождалась наконец-то! Не зря дни и ночи клала поклоны перед образом Пресвятой Богородицы, прося возвращения разлюбезного своего, а сколько слез выплакала ночами – так и не счесть… Вернулся, желанный! Радость-то какая! Недолго думая, Шишка закрыл дверь на щеколду, дрожащими руками совлек с жены сарафан и, задрав рубаху, опустил разлюбезную на скамью. Мужчины все же скоты в некотором роде…
Всякий человек, давно отсутствовавший дома, в первый день по возвращении чувствует себя несколько неуверенно. Его даже покачивает из стороны в сторону. Не являлся исключением и Шишка.
Меж тем дворовые забегали, засуетились, наполнили дом говором и суетой, узнав о приезде хозяина. Замесили тесто для пирогов. На вечер княжеский рында позвал Вепревых, Симеона с женой Катериной и соседей.
Хозяин дома возглавлял стол в алом сюрко[177], расшитом цветами, с глубокими проймами. По правую руку от него сидела порозовевшая и постоянно улыбающаяся счастливая Алена в васильковой византийской столе. Такое одеяние в Москве не сшить и не достать, а увидеть можно разве что на образах, писанных греческими чудными иконописцами. Глаза Алены сияли лучистым светом, в них искрились неизъяснимые радость и нега.
Осушили по чарке, потом по другой, и языки развязались. Начались расспросы о турках, о Царьграде, о венграх… Шишка принялся вещать, все более расходясь, порой перебивая сам себя. Поведал о западных обычаях, о рыцарских турнирах, насколько их постиг, об ужасной битве с неверными и его бегстве из-под Никополя. В карман за словом не лез и ничего не утаивал…
Впрочем, в XIV веке карманы еще не придумали, а вместо них носили сумы, мошны, кошели или колиты, которые привязывали кожаным ремешком к кушаку, поясу али вешали на цепочках на грудь. Все внимали рассказам Шишки, разинув рты. Потом тесть Игнат Вепрев стал расспрашивать о ценах в Константинополе и о товарах. Как все расходились, мало кто помнил, что и понятно…
Чуть хмельной, ополоснувшись студеной водицей, рында явился в великокняжеский терем. Его сразу же принял Василий Дмитриевич. Не чинясь, обнял Шишку и принялся расспрашивать о пребывании у короля Сигизмунда и несчастной битве при Никополе, смутные известия о которой докатились до Москвы, но были противоречивы.
– Намаялся, так отдохни с дороги, а после жду тебя у себя, – отпустил рынду Василий Дмитриевич.
Обеспокоенный тем, что не видит кота Веню, хотя тот прежде имел обыкновение тереться у порога княжеских покоев, Шишка стал звать его, но тщетно. Тогда он нашел на конюшне горбуна Бориску и, взяв его за грудки, спросил:
– Где Венька? Я ведь его на тебя оставлял.
– Он, чай, не твоя животина, а государева, – резонно ответил конюх, дурацки усмехаясь.
– Что с того? – почувствовав неладное, вскричал Шишка, встряхнув того так, что у него все в голове смешалось.
– Эко тебя разобрало! Отпусти меня, изверг! Великая княгиня велела избавиться от него, после того как он цапнул ее за ногу. Отнес кота к реке, посадил его в лодку, вывез на середину Москвы-реки и спихнул в воду. Коты, говорят, плавают, но этот не пожелал. Уж больно ленив стал, лишь мяукнул, буль-буль – и все…
– Где это случилось?
– Почитай напротив Чушковых ворот[178].
Не ведая зачем, Шишка поплелся к Софье Витовтовне и в сенях столкнулся с Анной. Раскланялась, хитро, по-заговорщицки улыбнулась, но ничего не сказала.
Великая княгиня приняла рынду, вскоре после того как о нем доложили, и перед тем переоделась в новый розовый сарафан. Смерив его взглядом, заметила:
– Красив, прямо заморский витязь какой-то, один из тех, кто посещал и Мариенбург в поисках подвигов и славы…
– Его королевское величество Сигизмунд Венгерский в самом деле посвятил меня в рыцари, – заметил рында.
– Поздравляю. Рассказывай, что нового на белом свете, как одеваются ныне тамошние жены, какой длины рукава у платьев и какие имеют шлейфы? Мне все интересно, ну же, – и топнула ножкой.
– Зачем избавилась от моего кота? – не ответив ни на один из вопросов и опустив тяжелый взгляд, спросил Шишка.
– Какого кота? Ах, Веньки… Сколько можно терпеть такого безобразника? Когда в горнице гадил, терпела. Сенные девки убирали, но, когда в ногу мне вцепился, месяц царапина ныла и гноилась, а коли бы княжну Анну или княжича Юрия погрыз? Детьми рисковать негоже… Это святое.
Увидев, как рында сгорбился и сник, а глаза его наполнились слезами, она добавила:
– Котов на Москве хватает, найдешь себе другого, хоть черного, хоть рыжего, хоть серого. Людей здесь не жалеют, а ты о бессловесной твари печалишься. Странный тут народец проживает. Чудно, право, и даже глупо…
Ничего не ответил, только поклонился. Софья Витовтовна посчитала это за обиду и надула щечки – фу-ты ну-ты. Все-таки у здешних людишек в головах что-то неладное творится.
«Он думает, что выше всех предрассудков, а на самом деле ниже всякой глупости», – грустно подумала великая княгиня, опустив голову.
Меж тем ноги несли рынду к Чушковым воротам. Некая мгла обволакивала его душу. Ворота оказались открыты. Выйдя на берег, присел на вынесенное водой бревно, и слезы сами полились по щекам, орошая почву. Смешно, право, а может, даже печально…
Жизнь жестока и беспощадна, и тут уж не до сантиментов. Так было всегда и так, верно, и останется… Странные все-таки существа люди. Когда умирают близкие и родные, слезинки, бывает, не проронят и для того плакальщиц нанимают, а по твари усатой и наглой слезы льют, что негоже, стыдно и даже глупо… Говорят, единороги именно от жалости вымерли. Может, человек, возомнивший себя равным Богу, осознав свою убогость, гаснет в своем скудоумии и гнусности.
Неожиданно вспомнилась встретившаяся на великокняжеском дворе Анна. «Что же она все-таки замыслила и как туда пробралась?» В памяти всплыло, как некогда просила его ни много, ни мало, а опорочить великую княгиню, да так, чтобы государь отослал ее прочь. Может, для этого она и явилась сюда, подумалось Шишке, но для чего и кому это нужно? Однако Софья Витовтовна пригрела у себя на груди эту гадину, которая только выбирает момент, чтобы ужалить. Да и как она в терем пробралась, непонятно…
От этих мыслей Шишку всего так и передернуло. Ему не хотелось, чтобы Софье Витовтовне причинили зло, и в то же время он стал думать о ней как-то отстраненно, без прежнего благоговения и нежности. Смерть кота сокрушила в душе человека прежнее чувство и в чем-то помутило рассудок, потому он не знал, что предпринять дальше.
В одно из воскресений Шишка вместе с государевой свитой, отстояв в Архангельском соборе обедню, столкнулся с Прокшей, которого знал по Луцку как Тараса и с которым встречался в Москве.
– Откуда ты тут взялся, человече? – удивился рында.
– Неплохо бы нам возобновить наше знакомство, – заметил тот и предложил заглянуть в корчму.
– Да мы некогда в отхожем месте чуть не побратались… Впрочем, в жизни всякое случается, а пиво я более не пью, брюхо пучит…
Знакомый голос из-за плеча прервал беседу двух знакомцев:
– С кем это ты беседуешь, Тарас?
Шишка обернулся. Перед ними стояла Анна. Но если один ждал ее после церковной службы, то для другого это явилось полной неожиданностью. Час от часу не легче!
– Старого знакомца встретил, – представил «приказчик смоленского купца» Шишку.
Анна тоже не ожидала такого поворота событий, тем более, что ее муж знаком с рындой.
Тем не менее, оба несколько опешили и поклонились друг другу.
– Откуда ты его знаешь? – отойдя, спросила Анна, беря мужа под руку.
– Случайное знакомство, – ответил Прокша, но жена что-то почувствовала и призадумалась.
«Ничего не понимаю. Может, я совсем спятил? – в свою очередь, в растерянности размышлял Шишка. – С Тарасом я познакомился в Луцке, посчитав его человеком Ягайло, с Анной встретился в Мариенбурге. Как они могли оказаться мужем и женой в Москве? Чепуха какая-то… Польша и Орден уже давно тайно ненавидят друг друга, потому никакой связи между ними нет, но она существует. Воистину непостижимы дела людские, не говоря уж о Господних…» – подумал рында, опустил голову и зашагал прочь от соборной площади.
Впрочем, в жизни случаются и не такие курьезы…