В ночь после битвы Баязиду снились скачущие на него закованные в броню воины с копьями наперевес и жуткие эпизоды сражения. От этого он порой постанывал, ворочаясь с боку на бок. Это была далеко не первая битва, в которой он руководил войском. Достаточно вспомнить Косовское сражение, которое решило судьбу Сербии.

Открыв глаза, султан вспомнил вчерашний вечер. Некоторое время он раздумывал, что предпринять, а потом, хлопнув в ладоши, велел приготовить все к казни. Иначе он поступить не мог – не по своей кровожадности, а в силу традиции, гласящей: око за око, зуб за зуб. Христиане умертвили стольких правоверных, что стерпеть сего было нельзя.

Многие из пленников за эту проведенную в неволе ночь потеряли твердость духа и молили Бога о пощаде, но тем, посеявшим ветер, предстояло пожать бурю.

Долгожданному для каждого правоверного возмездию надлежало свершиться. У северных ворот Никополя на берегу Дуная пленника обнажали до пояса, подводили к освободившейся плахе, залитой кровью, и ставили на колени.

Некоторые при этом восклицали:

– Во славу Иисуса Христа кладу жизнь свою! – и слышали последний звук в жизни – свист рассекаемого ятаганом воздуха: вжик. Это значило только одно – отмучился еще один раб Божий.

Иные, опустившись на колени, перед тем как перешагнуть порог вечности, молили:

– Пощади меня, о великий султан, и я никогда более не подниму руку на твоих подданных.

Однако опять – вжик!

Третьи пытались неким образом подвести итог свой жизни, изрекая какие-то невразумительные цитаты из Святого Писания, но результат оказывался тот же – вжик.

У плах слуги аккуратно укладывали головы в корзину, и когда одна из них наполнялась, ее относили к реке и опрокидывали в воду. Смерть есть смерть, что за ее порогом – неведомо, и не надо ломать голову над этим прежде времени.

Смерть некоторых была преисполнена некоего достоинства, даже благородства. Но что из того? Многие наконец уразумели, что зря, покинули родной кров, отправились за подвигами. Теперь захват Святой Земли представлялся им несусветной глупостью, хотя совсем недавно они грезили этим. Что-то в их сознании перевернулось, война представлялась уже не полем чести, а подлой, бесчестной и жестокой забавой. Прозрение, однако, наступило слишком поздно, и за него надлежало платить.

Имелись и те, кто готов был за помилование перейти в мусульманство и предаться победителю душой и телом. Их освобождали, наделив землями в Анатолии и из них получались неумолимые преследователи христиан. От них никто не ждал снисхождения. Такие есть в любой стране, их только не распознать прежде времени, и с этим ничего не поделать.

Казнь у Дуная продолжалось до полудня. Солнце так припекало, что султану стало жарко. Он расстегнул халат, отороченный мехом барса, и снял свою белоснежную чалму. Однообразие происходящего наскучило, и он поинтересовался у кадия, стоящего за его плечом:

– Сколько обезглавлено?

– Триста двадцать семь гяуров[159], повелитель, – сверившись с записями, бесстрастно ответил тот.

– Довольно, – махнул рукой султан. – Дальнейшее только прогневит Аллаха своей бессмысленностью.

Палачи, вытерев ятаганы, невозмутимо вложили их в ножны, и пленники подумали, что Творец, умилившись их страданиями, простил их, а оставшимся в живых, даровали жизнь, но не свободу. Ее получат только те, кто заплатит выкуп, на который можно купить не один замок в Бургундии, Провансе или Нормандии. Согласившихся на это отправили в Анатолию (Малую Азию), предоставив им довольно сносные условия. Их поили вином, запрещенным пророком для правоверных, кормили нечистой свининой, после которой служки-мусульмане выкидывали посуду, оскверненную поганым мясом, и устраивали охоты.

Сигизмунд Венгерский с великим магистром ордена госпитальеров Филибером де Найаком и спасшиеся с ними, среди которых оказались и Пиппо Спано с Шишкой, удалялись от Никополя, который в Европе запомнят надолго.

В устье Дуная беглецам встретился большой корабль под пизанским флагом, и их подняли на борт. Ветер свободы наполнил паруса, и судно понеслось к Босфору. Длинные пологие волны поднимали и опускали палубу, от чего в головах мутилось. Король чувствовал себя совершенно разбитым и отказывался от еды. Зато Пиппо Спано с Шишкой как ни в чем не бывало уплетали кусок за куском, ибо не ели со вчерашнего утра и не страдали морской болезнью.

Миновав Босфор, корабль повернул направо и пришвартовался в гавани Святой Софии. Сойдя на берег, беглецы узнали, что османы уже оповестили греков об исходе битвы при Никополе, дабы те не лелеяли надежд на помощь извне, и Константинополь пребывал в унынии.

Император Мануил Палеолог в шляпе-коллот с высокой тульей, какие тогда входили в моду на Западе, и в бархатном розовом камзоле принял венценосного гостя в своих покоях во Влахернском дворце. Обнялись, как братья, хотя прежде виделись лишь однажды, а потому особого пристрастия друг к другу не питали.

Сигизмунд, тем не менее, так расчувствовался, что у него на глаза навернулись слезы. Как и все немцы, он был сентиментален, даже слезлив.

Так или иначе, но оба государя ощущали себя пасынками фортуны и не могли с этим ничего поделать, поскольку то, что начертано на роду, не изменить. Будущее каждого заложено в самой его натуре. Мануил утешал гостя, хотя не ожидал ничего хорошего ни для него, ни для себя.

Воинам крестоносной армии, бежавшим с поля боя и переправившимся через Дунай, тоже не поздоровилось. Население Трансильвании и Валахии, через которые брели несчастные, не желало кормить их даром, а денег у беглецов не было. Оружие большинство из них утеряло при переправе через Дунай, а потому возвращались нищими, добывая себе пропитание подаянием, воровством или откровенным разбоем. Застигнутых за последним крестьяне забивали камнями. Немало благородных рыцарей погибло от рук валашских и трансильванских простолюдинов.

Все дворы в Карпатах запирались, а хозяйские собаки были особенно свирепы и люты. Иначе нельзя, ибо защита жизни и добра с наступлением темноты зависели от самих хозяев. Наступила ранняя зима, повалил снег, и ослабевшие, оборванные путники замерзали на перевалах или становились добычей зверей, охотившихся на двуногую дичь, словно на баранов. Немало обглоданных человечьих костей нашли по весне следующего года. Впрочем, жестокость была в крови и ни в ком не вызывала осуждения.

Наконец первые беглецы, оборванные и чуть живые, достигли пределов милой Франции, надеялись на милосердие Карла Безумного, у которого тогда наступило просветление, но тщетно. Их посчитали предателями, дезертирами и трусами – слишком неправдоподобным выглядело повествование о разгроме христиан. Три тысячи гулящих девок Парижа, состоящих на учете в городском магистрате, презрительно кривили губы при виде сих «героев». Беглецы, однако, все прибывали и прибывали, рассказывая при этом одно и то же. К ним относились с нескрываемым презрением, но постепенно единодушие вернувшихся заставило французов призадуматься.

Венеция прислала в Константинополь галеру за королем Сигизмундом Венгерским для возвращения того на родину, но тот не торопился с этим, желая, чтобы позор от поражения несколько забылся. Но разве такое возможно?

Шишка простился с Пиппо Спано в Вуколеонской гавани. Тот махнул рукой, крикнув на прощание:

– Чао, – и забыл о существовании своего русского приятеля.

Матросы шестами оттолкнули тяжелую галеру от каменного пирса, подняли косой латинский парус, и, поймав западный ветер, судно заскользило по глади Мраморного моря, поросшего водорослями, отчего вода в нем казалась малахитовой.

Проведав о готовящемся отплытии венгерского короля, султан велел выстроить вдоль берегов Геллеспонта (пролива Дарданелл) пленных христиан. Когда галера под венецианским стягом, который украшал крылатый лев святого Марка, вошла в пролив, пленники по знаку бейлербея Румелии Кара Тимурташа-паши завопили во всю глотку на всех языках:

– Ваше величество, спасите нас, своих воинов, заплатите за нас, а то мы всю жизнь промаемся в неволе, проклиная вас последними словами…

Тут король впервые пожалел, что изучил столько языков. «Проклинайте, проклинайте меня! Что с того? Денег у меня нет, и взять их негде…» – думал с раздражением Сигизмунд.

Обросшие, грязные, оборванные христиане по приказу надсмотрщиков осыпали проплывавшего мимо них короля всеми ругательствами, какие только знали. Кто кричал недостаточно громко, того осыпали ударами нагаек, заставляя вопить во всю силу своих легких под угрозой оказаться в числе забитых насмерть.

Унижение – одна из составных частей наказания, а потому, услышав крики, доносящиеся с берега, король кинулся в каюту, упал на корабельный гамак и пролежал в нем до тех пор, пока галера не вышла в Эгейское море.

Часть пленников-христиан продали в Египет и Тунис, а часть приковали к веслам галер, и дальнейшее существование их превратилось в один нескончаемый кошмар. Высадившись в Дубровнике, столице славяно-романской аристократической республики Адриатики, находящейся под протекторатом Венгрии, Сигизмунд узнал, что хорваты, пытаясь вернуть себе независимость, объявили его погибшим и признали своим государем императора Священной Римской империи, германской нации и Богемского короля Вацлава IV, сводного брата Сигизмунда. Волей-неволей, ему пришлось погрузиться в омут интриг.

В это же время в Марсель прибыл мессир де Гели, который передал официальное требование Баязида о выкупе знатнейших сеньоров французского королевства, размер которого превосходил все мыслимые пределы. В противном случае султан грозил казнить всех без исключения: одних посадить на кол, других колесовать. Это убедило Францию в разгроме христиан и ввергло в уныние. Начали сбор средств, несмотря на то что страна находилась в плачевном состоянии. Даже нищие из собранных ими подаяний выделяли часть на выкуп пленных.

По всей Европе распространились странные апокалипсические слухи, что турки вот-вот высадятся на Адриатическом побережье Италии и возьмут Рим, поскольку султан поклялся «накормить лошадей овсом с престола святого Петра». Сие вселяло во всех ужас. Венецианский дож выслал в Адриатическое море эскадру для предотвращения высадки турок. Европа, затаив дыхание, ждали дальнейшего развития событий.