В уставе Тевтонского братства, как и других военно-монашеских орденах, значилось, что его члены обязаны беспрекословно повиноваться приказам и распоряжениям вышестоящих начальников, в чем каждый рыцарь, священник и полубрат присягали перед алтарем, после чего его облачали в белый плащ с черным крестом.

Капеллан Фридрих, вступивший в братство одиннадцать лет назад, почему-то часто вспоминал покойного великого магистра Конрада фон Валленроде, который, запахнув плащ от резкого северного ветра с Балтики, в задумчивости прогуливался по мощеному двору Мариенбургского замка у часовни святой Анны.

Капеллан по своей внутренней дисциплинированности не мог игнорировать указание высшего должностного лица Ордена Конрада фон Юнгингена о его поездке в Москву для встречи с Анной. Там ему надлежало организовать постоянную пересылку оттуда сведений, что было совсем не просто. Непосредственного общения – ни коммерческого, ни дипломатического – глубинная Восточная Русь с Орденом не имела. Все переговоры и торг велись через Великий Новгород или Псков.

Перед тем как пуститься в дорогу, надлежало дождаться, когда зарастет тонзура[146], выдававшая в нем католического священнослужителя, и договориться о поездке с ганзейской гильдией (северо-немецкой торговой корпорацией), которая дважды в год отправляла караваны на Русь: летом по морю, зимой санным путем.

Чтобы не вызвать подозрений, капеллан купил два воза скобяных[147] товаров, которые, по слухам, пользовались спросом в Великом Новгороде. Летнее отплытие на восток он пропустил, но уже формировался сухопутный караван. Ждали только установления зимника. Наконец снег покрыл землю белым покрывалом.

По дороге купцов подстерегали разбойники, жадные до добычи, о чем не раз писали посещавшие Русь странники, но выгода от поездки была столь велика, что риском пренебрегали. Каравану брата Фридриха предстояло миновать Ригу и Нарву, оттуда направиться на Копорье, а затем к Великому Новгороду.

Русь и Пруссия, два соседних христианских мира, то тайно, то открыто враждовали друг с другом, но коммерции это не мешало. Война войной, а торговля торговлей. Мусульманам казалось странным, что православные и католики единородны; христиане тоже полагали, что сунниты и шииты едины, но, присмотревшись, понимали, что сие не так просто, как кажется со стороны.

Миновав таможню, представлявшую собой избу, огороженную тыном, капеллан Фридрих посчитал, что самое опасное позади. Внешне строгий пограничный досмотр оказался поверхностным. Из Пруссии на Русь и обратно могли провезти хоть стадо слонов и никто бы даже глазом не повел. Главное начиналось дальше, где на несколько десятков верст лежала малонаселенная полоса, на которой обитали финно-угорских племена – полуязычников-полухристиан. Перебивались здесь рыбной ловлей, охотой и продажей мехов. Хлеб почти не сеяли – слишком скудна и неплодородна была здешняя землица. Репу тем не менее сажали. Нередко в тех краях случались заморозки даже в июне, а потому каждые четыре года оказывались неурожайными. За этим следовал голод, а за ним по пятам на мягких пушистых лапах ступала старуха Смерть.

Здешнее население зимой не брезговало разбоем. Шайки лихих людей внезапно возникали невесть откуда и исчезали неведомо куда, оставляя после себя трупы и разграбленные брошенные возы. Случалось, разбойники с обеих сторон русско-ливонской границы объединялись, ибо по сути своей не имели ни национальности, ни веры.

Караван саней с Фридрихом плелся еле-еле. Ехали гуртом, словно стадо овец, опасавшееся волков. Добраться бы только до Великого Новгорода, а там, под защитой ганзейского двора за крепкими бревенчатыми стенами уже безопасно. Капеллану, однако, не повезло: спрыгнул с коня, упал и сломал ногу.

Предупредив старосту каравана, что отстанет на некоторое время, капеллан велел положить себя в повозку, но слуги, нанятые им в Эстляндии, оказались на удивление нерасторопны.

Стоило саням с ганзейцами скрыться за поворотом, как ветки кустов зашевелились и из-за них показались бородатые людишки в полушубках с вилами и топорами. Быстро и деловито окружив отставших от каравана, скрутили им руки.

Ситуация принимала дурной оборот, и брат Фридрих попытался откупиться, но куда там!

– Знаем мы вас! Своя рубаха ближе к телу. Еще отцы и деды нам заповедовали, а они худому не научат… – заметил белокурый атаман шайки.

Помирать не хотелось. Не за тем отправился сюда, чтобы погибнуть ни за что ни про что. Брат Фридрих считал себя мастером тайных дел, каковым и являлся, но тут просчитался.

– Помилосердствуйте, Христа ради, – взмолился он.

– Еще чего?! Коль решился на поездку за барышом, то Господа не поминай всуе. Он таких не жаловал, сказывают, из иерусалимского храма торгашей изгонял. Молись. Скоро твоя душа вознесется в заоблачные пределы…

– Возьмите все, только живота не лишайте! За меня в Ордене вам хороший выкуп дадут, – взмолился брат Фридрих, валясь в ноги атаману, но интуитивно чувствуя, что снисхождения не дождется.

– Какая тебе разница, добрый человек. Чуть раньше подохнешь или чуть позже. Все равно придется Богу душу отдавать. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Что касается твоего Ордена, то посылать туда кого-либо хлопотно и боязно. Не всякий за такое возьмется, – не согласился вожак, ехидно скалясь гнилозубым ртом: – Кончайте его, а то слишком болтлив.

Капеллана привычно раздели, обыскали и отвели на обочину. Там один из разбойников быстрым умелым ударом перерезал монаху глотку, словно ольховый сук, дабы сделать дудку для пацаненка…

Алая кровь окропила снег, и душа новопреставленного раба Божьего вознеслась на небеса. Ушел в вечность, будто никогда здесь и не было, но ведь был же, был…

Фридрих часто откладывал размышления о своей жизни, думая, что позже успеет, но не додумал многого… Отпущенное ему время истекло, а ведь еще утром не помышлял о том, что этот день станет последним, но, кто знает, сколько кому осталось.