Хмурым октябрьским днем в ворота митрополичьего двора на Никольской улице постучались. Запыленный странник, опираясь на посох с заплечной котомкой, в которой находились буханка черствого хлеба, сменные порты, нитки и лоскутки для заплат, на вопрос чернеца-привратника: «Что надо?» – смиренно опустил глаза и ответил, что хочет повидать владыку Киприана.

– Сейчас его нет. Я доложу о тебе, а там уж его воля, – пообещал монах, немало повидавший всяких посетителей на своем веку, и указал на лавку в стороне.

Когда святитель Киевский и всея Руси вернулся после обедни в Успенском соборе, ему сообщили о неизвестном. Находясь в благодушном расположении духа, тот велел звать незнакомца.

Ввели лысого, среднего роста человека, который назвался Петром из Велика Тырнова. У владыки невольно поднялись брови и сердце дрогнуло. Каждому приятно встретить земляка, а Киприан впервые увидел белый свет именно в этом болгарском городе в семье одного из «болярских» родов.

– С чем явился? – спросил он, интуитивно поняв, что это не простой визит.

– Принес скорбную весть…

– Говори, что там у тебя стряслось, не томи, – помрачнел митрополит.

– После трехмесячной осады Тырново пало. Защитников его османы перебили, часть жителей увели с собой, дабы продать в рабство, а убогих и стариков выгнали в горы, и они скитались там, словно дикие козы, пока не нашли себе кров или не погибли от холода и голода.

Велико Тырново в Болгарии называли «царицей городов» и считали вторым городом после Константинополя. Город был первоклассно укреплен, располагаясь на высоком обрывистом холме, и имел крепкие каменные стены.

– Как же это случилось? – придя в себя от услышанного, спросил Киприан, хотя знал, что нет крепостей, которые невозможно взять.

На это путник ответил без затей:

– Перед рассветом в день великомученицы Марины[92] кто-то из «боляр» открыл Френкхисарские ворота и опустил подъемный мост. Враги ворвались в город, началась резня. Особенно безжалостными показали себя бывшие христиане-сербы, принявшие ислам после битвы на Косовом поле.

Так уж исстари повелось, что изменившие своей вере особенно жестоки по отношению к прежним единоверцам, ибо доказывают всему свету, и в первую очередь самим себе, что приняли новую веру искренне и чистосердечно.

– А как сам спасся?

– В суматохе ночного боя около меня упал сраженный стрелой турок, я затащил его за плетень, переоделся в его войлочный акетон[93], залитый кровью, шаровары и тюрбан. Через ворота шел смело, уверенно, ни на кого не глядя, и меня никто не остановил, приняв за раненого воина, выходящего из боя. Так я беспрепятственно покинул город, хотя следовало, наверно, умереть в бою. Но животный страх гнал меня прочь. С этим ничего не поделать, это сильнее человека, как бы тот теперь ни хорохорился.

– А какова судьба царя Ивана Шишмана и святейшего патриарха Евтимия?

– Говорят, царь вымолил себе жизнь, а патриарх погиб, но доподлинно сего не ведаю.

– Что ты хочешь от меня, Петр?

– Остаться в одном из твоих монастырей, чтобы замаливать свои грехи… – упал в ноги митрополиту странник.

– Ступай в Богоявленскую обитель. Скажешь игумену, что я прислал.

Оставшись один, Киприан прикрыл глаза. Вспомнилось Велико Тырново, где родился, давно забытый аромат цветущих весенних деревьев, летние ночи, наполненные запахами цветов и пением цикад, а зимой – холодные восточные ветра, наполнявшие город свежестью и заставлявшие сильнее кутаться его обитателей. Представил себе журчащую внизу под холмом быструю Яндру и серые скалы над ней. В памяти воскресла давняя встреча с болгарским патриархом Евтимием, когда Киприан возвращался на Русь из Царьграда через Болгарию. Тогда тот признался: «Неспокойно у меня на душе. Печалюсь о судьбе нашей многострадальной отчизны, ночами видения страшные грезятся, и в голове раздается такой шум, словно это завывает ветер в кронах облетевших деревьев. Неужели неверные поглотят Болгарию?» Что на это ответить, Киприан тогда не знал, но, видно, не зря сие представлялось тырновскому патриарху.

Сейчас русскому святителю оставалось только скорбеть о гибели православных, и он долго ворочался с боку на бок, пока не уснул, а виделось ему нечто ужасное, чего под утро, как ни силился, не мог припомнить. В памяти остались только некие черные врата и стражник, с губ которого сочилась кровь. Господи, прости и сохрани…