Москва. Безветренный хмурый денек 30 декабря. Белые дымы из печных труб упираются в низкое пасмурное небо, будто ввинчиваясь в него. Падает снежок, но не крупный, не хлопьями, а так – небесная манка…

В полдень у рогаток[54] Великого посада суженую великого князя Василия Дмитриевича встречал митрополит Киевский и всея Руси Киприан. Простолюдины запрудили все проезды. Каждому любопытно посмотреть на будущую великую княгиню. Пригожа ли, румяна ли?

Наконец, в красном, заломленном набекрень колпаке, с серебряной серьгой в левом ухе на сером жеребце, словно бесенок, примчался посыльный, махая рукой:

– Едут! Едут!

В самом деле, вскоре из-за поворота дороги показался караван саней. По старой традиции Василий Дмитриевич невесту не встречал. До венчания им не полагалось видеться. Только в храме перед аналоем молодожен откроет завесу и приникнет к алым устам девы, ставшей его женой, освященным церковью поцелуем. В Луцке таких строгостей не придерживались. Хотелось нарушить эту глупую традицию, неизвестно, когда и кем придуманную, но матушка Евдокия Дмитриевна настояла на соблюдении обычая. Мол, батюшка Дмитрий Иванович до венчания ее не лицезрел, пусть так поступит и ее сын.

– А что в этом хорошего?! – не понимал великий князь.

– Вспомни, что отец завещал тебе почитать и слушаться меня. Сделаешь по-своему – прокляну перед всей Москвой в храме!

«С нее станется!» – сразу поверил Василий Дмитриевич и уступил, хотя по натуре был упрям и своеволен. Ему шел девятнадцатый годок, а потому он пока еще не отвык слушаться старших и пообещал все исполнить.

Первыми к рогаткам Великого посада подкатили московские послы в медвежьих шубах, за ними Иван Ольгимунтович Ольшанский с литовскими витязями, из-под расстегнутых тулупов которых виднелись начищенные до блеска кирасы. Следом показались сани с невестой, с любопытством посматривавшей по сторонам.

Не доезжая до владыки, караван остановился. Бояре Александр Борисович Поле, Александр Белеут и Селиван Борисович подошли под благословение, а следом за ними – Ольшанский в темно-синем камзоле немецкого покроя. Литовский боярин подал руку и помог разрумянившейся от мороза княжне выбраться из саней, а потом с поклоном передал ее русскому святителю с рук на руки.

– На этом все, что наказывал мне мой государь Витовт Кейстутович, я исполнил, но коли московский князь дозволит, хотел бы погулять на свадьбе, дабы, вернувшись, доложить обо всем своему князю.

Киприан не возражал:

– Ну что ж, поешься. Меда и бражки на всех хватит.

Подведя Софью к своим саням, владыка усадил ее в них, сам устроился рядом и велел чернецу-кучеру трогать. Заскрипел снег под деревянными полозьями, зазвенели бубенцы под дугой, и наклонившись к княжне, святитель спросил:

– Как доехала, Софья Витовтовна?

– Без происшествий, слава богу. Жива, здорова…

– Ну и славненько. Здесь опасаться тебе нечего.

Москвичи, стоявшие вдоль улиц на всем протяжении следования митрополичьих саней, кричали «здравие», приветствуя суженую великого князя, а некоторые, впав в неистовство, голосили, подбрасывая вверх шапки и колпаки. Когда сани, проехав, скрывались из виду, горожане чесали бороды или затылки и судачили о княжне, будто скотину выбирали. Одним казалось, что нос у нее длинноват, другие отмечали, что брови слишком густы, но на всех разве угодишь… Впрочем, при быстром движении саней не многие рассмотрели ее хорошенько, но на чужой роток не накинешь платок.

– Ладушка-то какая!

– Сказывают, литовка, а не похожа на то…

– Что ж, у них песьи головы, что ли? Чай не за Каменным поясом[55]…

– А скромница-то какая, глазки опущены, ресницы длиннющие…

– Как ты все это углядеть успел, старый хрыч?

– Уж сподобился! У меня на баб глаз наметанный…

– Ой ли, и в тихом омуте черти водятся…

– Сие верно, не зарезав курицы, похлебки из нее не сваришь…

Москвичам предстояло жить с Софьей Витовтовной еще долго, но они о том пока не ведали…

Владыка Киприан направлялся в Вознесенский девичий монастырь, основанный вдовой великого князя Евдокией Дмитриевной и находившийся у Фроловских ворот[56]. Дорога пролегала по улице, на которую выходил великокняжеский двор. Василий Дмитриевич, услышав приближающийся звон бубенцов, не сдержался и выглянул в оконце.

«Все такая же! Совсем не изменилась, а ведь почитай три года минуло», – неожиданно мелькнуло у него в уме, и он ощутил первобытную радость дитяти, дождавшегося подарка. В ушах вновь зазвенели бубенцы: «Со-фья, Со-фья». Динь-динь-динь…

Вышел к дежурившему в соседней горнице рынде и велел:

– Доставьте мне Шишку! Да не мешкая!

Тот еще не вылез из саней у княжеского двора, как к нему кинулись двое:

– Государь тебя к себе кличет!

В сенях скинул тулуп, ступил внутрь и поклонился, коснувшись пальцами пола. Василий Дмитриевич меж тем в нетерпении прохаживался из угла в угол и, не дав открыть рта, спросил:

– Что Софья? Говори мне все, как на духу, без утайки…

Что тут ответить? Вспомнил последний разговор с капелланом Фридрихом в Данциге, когда после пира в ратуше тот напутствовал его:

– О княжне ни одного дурного слова! Она должна остаться вне подозрений, ибо ее отец нужен ордену Пресвятой Девы Марии…

Не мог Шишка забыть и приключившегося с ним на берегу Волхова. Потупил глаза и уверенно, без тени смущения, ответил:

– Ничего предосудительного, государь, не заметил. В Мариенбурге подкупил ее няньку, та разоткровенничалась о своей воспитаннице, сообщила, что гневлива, даже не сдержанна бывает со слугами…

– Нянька свою дитятю не выдаст, – засомневался Василий Дмитриевич.

– Я тоже так посчитал и слюбился с сенной девкой Мартой. Исподволь расспросил о Софье Витовтовне, но та тоже ничего зазорного не вспомнила. Дорогой из Мариенбурга она держалась скромно, даже строго…

– Ловок ты, однако. Молодец! Зайди к казначею Ивану Федоровичу, скажи, чтобы выдал тебе три рубля серебром, – расщедрился князь, хотя потом пожалел: «И двух бы хватило: семьи у него нет, живет при моем дворе на всем готовом. К чему это баловство?»

В тот же день Василий Дмитриевич вызвал к себе постельничего и велел готовиться к свадьбе, да шустро – молодость нетерпелива.

Хлопоты, связанные с бракосочетанием, заняли более недели. Разослали приглашения гостям, а Софью готовили к принятию «исповедания православного греческого закона». Перед тем она постилась и молилась под присмотром будущей свекрови Евдокии Дмитриевны, строгой и последовательной в вопросах веры.

Будили княжескую невесту задолго до позднего зимнего рассвета и, дав умыть глаза, под руки вели в церковь, где ее уже ждали черницы. Отстояв службу, она завтракала и снова молилась. После обеда давали вздремнуть по русскому обычаю, но не долго, и опять вели в храм.

«Как только монахини выдерживают такое день за днем, год за годом? Свекровь тоже хороша, коли ей в обители так нравится, то приняла бы постриг», – косясь на Евдокию Дмитриевну, говорила себе Софья, но не спорила, выполняла все, что велено. Рано или поздно настанет ее черед, а пока и потерпеть не грех…

В Крещенский сочельник, день строгого поста в память о трагической судьбе Иоанна Предтечи, княжна не ела. После молебна по совету игуменьи окунулась в Иордань на Москве-реке, дабы изгнать из себя все духовные и телесные болезни. Вода обожгла, словно пламя, но выбора не было. В тот вечер уснула, как убитая, утомленная молитвами и голодом.

Наутро Софья с опущенными глазами прошествовала через толпу придворных женщин, которых созвала будущая свекровь, чтобы все видели ее отречение от латинства и переход в православие. С амвона монастырской церкви в праздничных ризах ее приветствовал митрополит Киприан, архиереи и священники. Негромким, но четким, хорошо поставленным голосом святитель изрек:

– Да благословит тебя, чадо Анастасия, Господь Бог!

Такое православное имя теперь она получила, но в быту и даже в государственных документах всю жизнь именовалась Софьей. Слишком пристало к ней прежнее имя.

После короткого слова владыка смолк, и она начала, как учили:

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, Иже от Отца рожденного прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшего с небес и воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечившегося…

Это православный Символ веры (краткое изложение основ вероучения), составленный в IV веке и переведенный с греческого на славянский.

Наконец княжна дочла до конца, и прозвучало завершающее:

– Аминь!

Еще одна душа выбрала и приняла православие, по случаю чего отслужили торжественную литургию.

9 января, в день мученика Полиевкта, суженую великого князя обрядили в платье, расшитое речным жемчугом, из сокровищницы извлекли ларец с украшениями и стали наряжать невесту, а сенные девушки затянули свадебные песни.

По удару колокола к крыльцу подали праздничные сани, расписанные чудными райскими птицами с длинными хвостами. В них усадили невесту с двумя свахами, женами первейших московских бояр, и выехали из Вознесенского монастыря.

По звуку того же колокола конюший подвел к великокняжескому крыльцу аргамака под золотисто-желтой попоной. Стременной помог Василию Дмитриевичу взобраться в седло, и тот тронул поводья…

Двенадцать детей боярских с обнаженными мечами сопровождали князя и княжну на венчание, следя за тем, чтобы никто не пересек дорогу между ними, особое внимание обращали на собак и кошек. Они считались дурной приметой.

Путь от площади до порога дверей Успенского собора устилало белоснежное полотно, а место перед аналоем – собольи шкуры. Софья, сама не замечая того, первой ступила на меха, хотя заранее ее предупредили не делать этого. Будущая свекровь недовольно насупилась.

Началась служба. С клироса зазвучали чистые, будто прозрачные голоса певчих, клирики стали читать псалмы и подобающие такому случаю молитвы. Раскрыли лицо невесты, и владыка дал наставления обоим, сводившееся к тому, чтобы они посещали церковь, слушались своих духовников, хранили посты и подавали убогим… Все как положено.

Затем митрополит взял Софью за руку, вручил ее Василию Дмитриевичу и велел поцеловаться. Робкий публичный поцелуй смутил обоих. Киприан меж тем изрек:

– Господи Боже наш, славой и честью венчай их.

Эти слова – одни из важнейших в таинстве брака. Жутко и сладостно сделалось на душе новобрачного. Уже плохо осознавая происходящее, он с Софьей по очереди по глотку отхлебнули из чаши освященного церковью вина, тем обещая делить чашу жизни с ее радостями и горестями. Потом Василий Дмитриевич по обычаю бросил сосуд на пол.

Наступил кульминационный момент: митрополит соединил руки новобрачных и, держа перед собой золоченый крест, обвел их трижды вокруг аналоя с Евангелием. Круг – символ вечности, а обхождение вокруг «Священного писания» – напоминание о том, что семейную жизнь следует строить на добрых христианских принципах. Далее зачли благословляющую молитву и возгласили многолетие новобрачным.

К Василию Дмитриевичу и Софье Витовтовне стали по очереди подходить князья и бояре с поздравлениями. При выходе из храма молодожены бросали в толпу мелкие серебряные монеты. При ловле их в народе нередко завязывались драки на потеху остальным.

Затем все направились на великокняжеский двор. На высоком крыльце молодых встречала вдовствующая великая государыня Евдокия Дмитриевна с хлебом-солью и благословила их.

Новобрачных провели в залу, где они воссели на возвышенности, а перед ними за длинным столом расселись гости согласно родовитости. Чем знатнее, тем ближе к великому князю.

Через некоторое время молодые поднялись и, ведомые под ручку, удалились в опочивальню. У ее дверей стал Шишка с печальным видом Пьеро и обнаженным мечом. В знак покорности Софья разула мужа и в первом же сапожке нашла золотую монетку, что сулило счастье в семейной жизни.

Тем временем в зале пировали. Мед, вино и пиво лились рекой… В спальной горнице утомленные любовью молодые лежали на огромной постели, и Софья Витовтовна почему-то вспоминала конюха Степку. Конечно, все, что случилось с ним, нелепо и глупо, за то и поплатился, сердешный. Стоял под виселицей, пока на нее вязали веревку, и никакого страха на лице не читалось, только печальная улыбка скользила по его устам, будто говорил:

– Тебе, княжна, все смех, а мне смерть…

«Зато целоваться умел, не чета великому князю, да и всем прочим», – подумалось Софье Витовтовне.