Вскоре после возвращения в Москву Киприан получил от великого тверского князя Михаила Александровича невнятную жалобу на епископа Евфимия Висленя. Конфликт между светской и церковной властями всегда неприятен, тем более что митрополит лично знал обоих. Во время нашествия Тохтамыша Киприан укрывался в Твери, но вражды меж князем и его архиереем не заметил… Разбираться в претензиях одного к другому не хотелось, но надлежало как-то отреагировать на жалобу Михаила Александровича.

Виной всему, по-видимому, послужило публичное порицание тверским владыкой непотребного поведения близких к княжескому дому людей. Одни упрекали Висленя во вмешательстве в государственные вопросы, другие – в строптивом характере и симпатиях к новгородским стригольникам[47], выступавшим против пороков церкви. Некоторые осуждали запрет епископа в рукоположении «по мзде», то есть возведение в иерейский сан за деньги, что было широко распространено.

Михаил Александрович своей властью, что незаконно по церковным канонам, свел Евфимия с епископской кафедры в обитель святого Николая над Ручьем, где тот монашествовал, прежде чем был возведен в архиереи. Тверская церковь осиротела, но это не могло продолжаться долго, народ нуждался в духовном пастыре.

В сопровождении двух заезжих митрополитов, гостивших на Руси для сбора милостыни – Матвея Адрианопольского с Никандра Ганосского, и русских епископов Михаила Смоленского со Стефаном Пермским русский святитель Киприан отправился в Тверь.

В тридцати верстах от нее процессию встретил внук великого князя Александр Иванович, еще мальчишка, с румянцем на пухлых щеках, а в двадцати верстах приветствовал наследник тверского престола Иван Михайлович. В пяти верстах, когда церковное посольство остановилось на ночлег, путники услышали цокот копыт и узрели приближающуюся к ним кавалькаду, впереди которой в золоченых одеждах скакал великий князь Михаил Александрович со вставленным в стременную петлю копьем; на копье трепетал синий стяг с изображением золотого престола. Подскакав, всадники резко осадили коней, спешились и подошли под благословение к митрополиту после чего князь имел с ним беседу «о пользе душевной», что являлось важнейшим для всякого.

Разговор проходил один на один, без свидетелей, и касался отношений Твери с Ордой и Литвой. Обсуждали и торговлю по Волге-матушке, которую контролировал Нижний Новгород. Когда стемнело, Михаил Александрович пожаловался святителю на то, что жизнь клонится к концу, а он не успел выполнить многое из задуманного, несмотря на то что так хотел оставить после себя достойный след.

– К смерти надлежит готовиться с рождения, – заметил святитель и вздохнул. – Мы живем по привычке из года в год, ибо иного существования себе не мыслим, но всему есть предел…

– Знаю, владыка, но никому не хочется умирать прежде срока. Существовать бесконечно невозможно. Остается надеяться на то, что впереди нас ожидает другая, заоблачная жизнь, но с того света еще никто не возвращался, – заметил Михаил Александрович.

Он уже давно задумывался о своем последнем часе, ибо приход того неизбежен, но никогда не говорил о том с другими, не искал их сочувствия и совета, ибо считал это глупым и бессмысленным занятием.

Тверскому государю исполнилось пятьдесят семь. Это немало, но выглядел он моложе своих лет: походку имел легкую и пружинистую, а по натуре оставался азартен, даже нетерпелив. Любил посмешить собеседника забавными историями из собственной жизни, не опасаясь предстать притом в неприглядном виде, играл в бабки с дворовыми мальцами, не боясь уронить княжеское достоинство, и, подпив, плясал со скоморохами задорно и залихватски. Народ его любил за бесстрастный разбор судебных тяжб и за то, что не изнурял людей нелепыми повинностями. «В годы его правления разбойники, воры и ябедники исчезли или, во всяком случае, присмирели, а мытари, корчмари и торговцы зельем притихли», – писал современник Михаила Александровича.

Святитель отслужил божественную литургию в соборе Святого Спаса, купола которого были позолочены, что было на Руси тогда в диковинку.

Получив «дары великие», Киприан три дня пировал у князя, хотя не любил бражничества. На Афоне пищу вкушали дважды в день и очень умеренно, а остальное время проводили в молитвах и трудах.

Затем Михаил Александрович собрал тверской клир, бояр и горожан, а из Никольского монастыря над Ручьем в черной рясе в Тверь доставили Евфимия Висленя, еще носившего сан архиерея. Выглядел он не лучшим образом: темные круги под глазами, бледность и сгорбленная спина говорили сами за себя.

Начались судебные слушания. Перебивая друг друга, люди обвиняли Висленя в том, что при нем в городе вспыхивали «мятежи и раздоры церковные». Один из купцов упрекал его даже в сношениях с дьяволом, что выглядело откровенным наветом, но вошло в протоколы церковного судилища. Епископ последовательно опроверг все обвинения оппонентов, но оказался бессилен против многочисленных недоброжелателей, которые черное выдавали за белое и наоборот.

На Западе дела еретиков разбирал священный трибунал (инквизиция), но православная церковь оставалась в рамках древнехристианской традиции. Киприан попытался примирить обе стороны, но безуспешно.

Митрополит понимал, что в благочестии Евфимий намного превосходит своих гонителей, но распря зашла слишком далеко. Оставлять Висленя в Твери при столь враждебном отношении к нему было опасно.

– Сатана обольстил вас, вселил в вас злобу дьявольскую, посему предрекаю сему граду гибель… Грядет день, когда живые и мертвые предстанут перед страшным судом, – изрек архиерей Евфимий под возмущенные выкриках своих гонителей.

Сведя с кафедры Висленя, Киприан предоставил ему келью в московском Чудовом монастыре, при этом не ограничив его свободы. Взял с него только слово не покидать пределов города без дозволения архимандрита, ему дозволялось вести переписку с кем он только пожелает и принимать любых посетителей, коли такие найдутся.

На тверскую кафедру святитель поставил молодого протодьякона Арсения, уроженца Твери. Оставив отчий дом, тот принял постриг в Киево-Печерской обители, а своей набожностью, умом и смекалкой обратил на себя внимание Киприана. Арсений лучше многих подходил для освободившейся тверской кафедры, хотя был чересчур молод для архиерейского сана.

Первое время после возвращения в Москву Киприан осведомлялся о Вислене, но неизменно слышал от архимандрита:

– Молится и постится, дабы соединиться с Богом.

– Смотри, чтобы не запостился[48]. Такая кончина сродни самоубийству. Если что, с тебя спрошу… – грозя перстом, предостерегал митрополит.

Постепенно он стал забывать о низвергнутом им архиерее. Тот, в свою очередь, ничем не напоминал о себе, и о нем стали забывать, но для некоторых в тверском княжестве он по-прежнему оставался епископом.

Из Твери в Чудову обитель регулярно приходили вести, потому Евфимий находился в курсе всех событий.