Обнаруживающееся в мировоззрении Богданова переплетение философии, медицины и социальных теорий – будь то проект марсианского общества, регулирующего одновременно системы образования и переливания крови, или тектология, предоставляющая набор шаблонов для описания природных явлений и борьбы со старением, – обязано своим происхождением самому знаменитому физиологу, предшественнику Богданова. Уже открытие кровообращения Уильямом Гарвеем имело выходящие за рамки изучения человеческого тела последствия и оказало влияние на представления о закрытой циркуляции вещей и людей в физиологии, естественной истории и политической экономии. Как писал Йозеф Фогль, кровообращение стало шаблоном для понимания суверенитета, поскольку «правитель должен был узнать свое сердце как своего рода „божественную модель его власти“»[643]. Сердце, как и власть, работает незаметно и безостановочно, одинаково необходимо для регуляции жизни всего организма, но крепко к нему привязано: «Удар сердца происходит только после того, как в него поступает кровь»[644]. Гарвей описывал не суверена, стоящего на вершине иерархии, и не центральный орган, который произвольно управляет процессами, протекающими в теле. Он писал о непроизвольном прохождении обмена между сердцем и кровеносными сосудами, о взаимообразной зависимости суверена и народа. Общество представляло собой структуру, состоящую из отношений обмена, которая не была создана сувереном: он только являлся управляющей ее частью. Вплоть до XVIII века в различных областях науки встречаются сравнения между кровообращением, торговлей и денежным обращением. Незаметно для человеческого организма и непрерывно бьющееся сердце, которое как бы автоматически несет кровь в вены, стало для Гоббса, Локка и Руссо в равной мере моделью, использовавшейся для описания политических организаций и менее очевидного планирования дорог, каналов и сетей коммуникации, городской архитектуры и экономической системы. Исследования Гарвея по изучению физиологических функций указывают на «удвоение политического тела ‹…› в котором к позиции власти суверена [добавилось] управляющее знание, ориентирующееся на схемы функционирования, круговороты, балансы сил и непрямое управление»[645]. Вследствие этого аналогии Гарвея между наукой и обществом несводимы только к простой метафоре. Как раз наоборот, они являются подтверждением того, что существовало пусть не преднамеренное, но, в лучшем случае, осознаваемое отношение тождества между научной теорией и общественно-политической программой: наука создает общество[646].

Богданов, без сомнения, настолько хорошо осознавал это тождество, что не довольствовался развитием своих теорий и разработкой практических возможностей только лишь на страницах своих романов. Даже более того, научные эксперименты не были для него моделью идеального социалистического общества: вместо этого он пытался использовать их как реальный каркас, как конституирующий это общество элемент. Исходя из этого, переливания крови были для Богданова не образцом пролетарской науки, а представляли собой одну из составных частей научного действия – медицину. Остальными частями, что уже известно из текстов Гарвея, были экономика, политика, образование, архитектура и – что еще незаметно у Гарвея – искусство.