Оглавление
СОДЕРЖАНИЕ
ОН
1.
ГОВОРИТ
Блуждающе-Стоя
(Оттилия Мульцет)
На скорости
(Джордж Сиртес)
Он хочет забыть
(Джон Бэтки)
Как мило
(Джей Би)
В последнее время в Турине
(Джей Би)
Мир продолжается
(Джей Би)
Универсальный Тесей
(Джей Би)
Всего сто человек
(Джей Би)
Не на Гераклитовом пути
(Джей Би)
II.
РАССКАЗЫВАЕТ
Пересечение Девяти Драконов
(Джей Би)
Один раз на 381
(Джей Би)
Хенрик Мольнар Дьёрдь Фехер
(Джей Би)
Банкиры
(ОМ)
Капля воды
(Джей Би)
Спуск по лесной дороге
(ГС)
Законопроект
(ГС)
Тот Гагарин
(ОМ)
Теория препятствий
(Джей Би)
Путешествие в место без благословений
(ОМ)
Лебедь Стамбула
(Джей Би)
III.
ПРОЩАНИЕ
Мне ничего отсюда не нужно
(ОМ)
ОН
1 . ГОВОРИТ
БРОДЯЩИЙ - СТОЯЩИЙ
Я должен покинуть это место, потому что здесь никому не место и не стоит оставаться, потому что это то место — с его невыносимой, холодной, печальной, мрачной и смертельной тяжестью — откуда я должен бежать, взять свой чемодан, прежде всего чемодан, двух чемоданов будет как раз достаточно, запихнуть всё в два чемодана, затем щелкнуть замком, чтобы я мог броситься к сапожнику, и подмять — я подметал и переподнимал, нужны сапоги, хорошая пара сапог — во всяком случае, одной хорошей пары сапог и двух чемоданов достаточно, и с этим мы можем отправиться уже сейчас, поскольку мы можем определить — потому что это первый шаг — где именно мы находимся прямо сейчас; ну, значит, требуется своего рода умение, требуются практические знания, чтобы мы могли точно определить, где мы находимся —
не просто какое-то чувство направления или некая таинственная вещь, находящаяся в глубине сердца, — чтобы в соответствии с этим знанием мы могли затем выбрать правильное направление; нам нужно чувство, как если бы мы держали в руках некое специфическое устройство для ориентации, устройство, которое поможет нам констатировать: в данный момент времени мы находимся здесь и здесь, в этой точке пространства, расположенные, как ни странно, на перекрёстке, который особенно невыносим, холоден, печален, уныл и смертоносен, на перекрёстке, с которого нужно уйти, потому что здесь человек не может быть или оставаться, человек — в этой болотистой, обескураживающе тёмной точке пространства — не может сделать ничего другого, кроме как сказать: уходи, и уходи прямо сейчас, уходи немедленно, даже не думая об этом, и не оглядывайся, просто следуй заранее предопределённому маршруту, с твёрдо устремлённым вперёд взором, устремлённым, конечно же, в правильном направлении, выбор которого не кажется таким уж мучительно трудным, если, конечно, не станет ясно, что это практическое знание, это особое чувство — поскольку ему удаётся определить координаты точек, простирающихся сквозь печаль и смертность, — вдруг заявляет: под «обычным «обстоятельства» обычно происходят так: мы говорим, что отсюда нам нужно идти в том или ином направлении, другими словами, мы говорим, что это направление – правильное направление, или совершенно противоположное направление – правильное направление: но есть определенные
случаи, так называемые «необыкновенные обстоятельства», когда это чувство, это практическое знание, справедливо высоко ценимое, возвещает, что выбранное нами направление хорошее, оно говорит нам: идите прямо, вот так, сюда, отлично, — и это же самое чувство одновременно говорит нам, что противоположное направление тоже хорошо, ну, и вот тогда наступает состояние, известное как бродяжничество-стояние, потому что вот этот человек, с двумя тяжелыми чемоданами в руках и парой превосходно подшитых ботинок, и он может пойти направо, и он не ошибется, и он может пойти налево, и в этом он, конечно, тоже не ошибется, так что оба эти направления, диаметрально противоположные друг другу, оцениваются как совершенно хорошие этим практическим чувством внутри нас, и для этого есть все основания, потому что это практическое знание, указывающее два диаметрально противоположных направления, действует теперь в рамках, определяемых желанием, а именно, что «идти направо» так же хорошо, как и «идти в «влево», потому что оба эти направления, с точки зрения наших желаний, указывают на самое отдаленное место, место, самое удаленное отсюда; Итак, точка, к которой нужно прийти в любом направлении, больше не определяется практическим знанием, чувством или способностью, но желанием, и только желанием — тоской человека не только по перемещению на наибольшее расстояние от его нынешнего положения, но и в место наибольшей надежды, где он может обрести покой, ибо, несомненно, это главное, покой, именно этого ищет этот человек в желанной дали, некоторого покоя от невыразимо гнетущего, мучительного, безумного беспокойства, которое охватывает его всякий раз, когда он думает о своем нынешнем положении, когда он думает о своей отправной точке, о той бесконечно чужой стране, где он сейчас находится и откуда он должен уйти, потому что все здесь невыносимо, холодно, печально, мрачно и смертельно, но откуда, в самый первый момент, он едва может перенести шок, когда осознает — и он действительно ужасается, — когда осознает, что его руки и ноги по сути крепко связаны, а именно из-за его безупречного практического чувства, что его руки и ноги крепко связаны, потому что это практическое чувство указывает в двух противоположных направлениях одновременно, говоря ему: уходи уже, это правильный путь, но как можно уйти в двух противоположных направлениях сразу, вот в чем вопрос, так и остается вопросом, он стоит, как будто его пришвартовали здесь, как развалюху, стоит, сгорбившись под тяжестью тяжелых чемоданов, стоит, не шевелится, и вот так, стоя, неподвижно отправляется в необузданный мир, в направлении — неважно в каком, это может быть любое
направление — и он не двигается ни на дюйм, он уже зашел очень далеко, и его странствия в диком мире начались, потому что, хотя на самом деле он неподвижен, его сгорбленная фигура, почти как статуя, выгравирована в невозможности остаться здесь; он является на всех дорогах: днем его видят на севере, его знают в Америке, его знают в Азии, его узнают в Европе, его узнают в Африке, он пересекает горы, и он пересекает речные долины, он идет и идет, и он не перестает бродить ни на одну ночь, он отдыхает только изредка на один час, но и тогда он спит, как животное, как солдат, он ничего не спрашивает и не смотрит долго ни на кого; люди спрашивают его: так что ты делаешь, сумасшедший, куда ты идешь с этим одержимым взглядом в глазах? сядь и отдохни, закрой глаза и оставайся здесь на ночь; но этот человек не садится и не отдыхает, не закрывает глаза, не остается здесь на ночь, потому что он не остается надолго, потому что он говорит — если он вообще что-то говорит — что ему пора идти, и явно напрасно тратить время, он никогда и никому не выдаст, куда он направляется этим форсированным маршем, потому что он сам не знает даже того, что он, возможно, знал когда-то раньше, когда, все еще стоя с этими двумя тяжелыми чемоданами в руках, он отправился в необузданный мир; он отправился в путь, но его путешествие, по сути, не было путешествием, по дороге оно даже не могло быть путешествием, он казался скорее каким-то жалким призраком, которого никто не боялся, никто не пытался пугать им детей, его имя не шептали в храмах, чтобы он держался подальше от городов, так что если он появлялся здесь или там, все просто отмахивались от него: о, это снова он, потому что он снова и снова появлялся в Америке и Азии, он снова и снова появлялся в Европе и Африке, и у людей начало складываться впечатление, что он на самом деле просто кружит, кружит вокруг земного шара, как секундная стрелка часов, и если поначалу в его присутствии здесь или там и было что-то примечательное, как это могло быть даже в виде жалкого призрака, то когда он появлялся во второй раз, или в третий, или в четвертый раз, они просто отмахивались от него, и, в сущности, никому не было дела, так что их становилось все меньше и меньше все реже и реже люди пытались его о чем-то спросить или предложить ему место для ночлега, все реже и реже перед ним ставили еду, и с течением времени никто не был по-настоящему рад его присутствию в доме, потому что кто знает — отмечали они между собой — что здесь на самом деле происходит,
хотя было очевидно, что они уже просто потеряли к нему интерес, они окончательно потеряли к нему интерес, потому что он, в отличие от стрелки часов, ничего не показывал, ничего не означал, и больше всего мир беспокоил — если вообще что-то можно было сказать, что беспокоило этот мир — так это прежде всего то, что этот человек был никчемным, он просто ушел, и он не имел никакой ценности в мире, так что пришло время, когда он зашевелился в этом мире, и по сути его никто не заметил, он исчез, на материальном уровне он практически испарился, с точки зрения мира он стал ничем; а именно: о нем забыли, что, конечно, не значит, что он отсутствовал в реальности, потому что он все еще оставался там, неутомимо курсируя между Америкой и Азией, Африкой и Европой, просто связь между ним и миром была нарушена, и он стал таким образом забытым, невидимым, и с этим он остался раз и навсегда совершенно одиноким, и с этого момента он начал замечать на отдельных станциях своих странствий, что есть другие фигуры, точные копии его самого: время от времени он оказывался лицом к лицу с такими фигурами, в точности копировавшими его, как если бы он смотрел в зеркало; Сначала он был поражен и быстро покинул тот город или ту область, но затем время от времени он уже забывал взгляд этих странных фигур и начинал их рассматривать, он начал искать различия между своей собственной физиономией и их, и по мере того, как шло время и судьба все больше сводила его с этими точными копиями, становилось все яснее, что чемоданы у них были одинаковыми, сгорбленная спина была одинаковой, все, как они держались под тяжестью, как они тащились вперед по той или иной дороге, все было одинаково, именно это было не просто сходство, а точная копия, и ботинки были тоже такими же, с точно такой же искусной подметкой, он заметил это также, когда однажды он вошел в какой-то большой зал, чтобы выпить воды, подметка на их ботинках была точно такой же хорошей, как у него, и кровь застыла в его жилах, он увидел, что весь зал был полностью заполнен людьми, которые были точно такими же, как он, он быстро выпил и поспешно покинул этот город и эту страну, и с тех пор он даже не ступил ни на одно место, где он предполагал или чувствовал, что может столкнуться с такими странниками; с этого момента он соответственно начал избегать их, так что он остался окончательно один, и его странствия потеряли свою собственную фанатическую случайность; но он продолжал неутомимо, и затем началась совершенно новая фаза его странствий, потому что он был убежден, что только благодаря своему решению ограничить себя лабиринтом
он мог избегать, насколько это было возможно, всех этих точных копий, так что только с этого момента и начались эти сны, то есть он спал в совершенно случайных местах и в совершенно случайные часы, коротко и ненадолго, и в некоторые из этих редких периодов короткого и неглубокого сна он начал видеть сны, как никогда раньше: а именно, ему снился один и тот же сон, в мельчайших подробностях, снова и снова, ему снилось, что его скитания закончились — и вот он видит перед собой какие-то огромные часы, или колесо, или какую-то вращающуюся мастерскую, после пробуждения он никогда не может точно идентифицировать ее, и в любом случае он находится перед чем-то вроде этого, или перед какой-то группой этих вещей — он шагает в часы, или в колесо, или в мастерскую, он становится посередине, и в той невыразимой усталости, в которой он провел всю свою жизнь, он падает на землю, как будто в него выстрелили, он падает, как башня проваливаясь в себя, падая на бок, он ложится, чтобы наконец уснуть, как измученное животное, и сон повторяется снова и снова, всякий раз, когда он поворачивает голову в каком-нибудь углу или ложится на какую-нибудь койку, он видит этот сон с точностью до волоска, снова и снова – хотя он должен был увидеть совсем другое, если бы он поднял взгляд, если бы он хотя бы раз – в ходе своих странствий, которые, казалось бы, длятся сотни и сотни лет – только поднял голову, вечно висящую вниз, хотя бы раз, он должен был увидеть, что он все еще стоит здесь, с двумя чемоданами в руках, с мастерски подбитыми ботинками на ногах, и вот он прирос к этому куску земли размером с ботинок, на котором он стоит, так что нет никакой надежды, что он сможет сдвинуться с места, ибо он должен стоять там до скончания времен, его руки и ноги связаны в двух одновременно правильных направлениях, он должен стоять там до самого скончания времен, потому что это место – его дом, это место – именно там, где он родился, и именно там ему однажды придется умереть, там, дома, где все холодно и печально.
OceanofPDF.com
СКОРОСТЬ
Я хочу оставить Землю позади, поэтому я промчаюсь мимо моста через ручей у луга, мимо кормушки для оленей в темноте леса, сворачиваю у Моновица на углу Шукаммер и Кляйдеркаммер на улицу, в своем желании двигаться быстрее Земли, в любом направлении, куда бы меня ни увела эта мысль, ибо все сошлось в такой отправной точке, оставляя все позади, оставляя позади Землю, и я отправляюсь в путь, инстинктивно спеша, поступая правильно, потому что я направляюсь не на Восток, не на Юг, не на Север и не в каком-либо другом направлении относительно них, а на Запад, что правильно, хотя бы потому, что Земля вращается слева направо, то есть с запада на восток, это правильно, так обстоят дела, так казалось правильно, было правильно, с первой половины мгновения, в которое я отправился, поскольку все движется совершенно определенно с Запада на Восток: здание, утренняя кухня, стол с чашкой, чашка с дымящийся изумрудного цвета чай и аромат, поднимающийся спиралью вверх, и все травинки на лугу, усыпанные жемчужной утренней росой, и пустая кормушка для оленей в темноте леса, все это — каждое — движется согласно своей природе с Запада на Восток, то есть ко мне, мне, который хотел двигаться быстрее Земли, и бросился в дверь над лугом и темнотой леса, и должен был двигаться точно в западном направлении, в то время как все остальное, все творение, все вместе, каждая миллиардная миллиардной составляющей этого подавляюще огромного мира, непрерывно вращалась с невообразимой скоростью с Запада на Восток; или, скорее, я, который хотел двигаться быстрее, поэтому зафиксировал свою собственную скорость в противоположном, совершенно неожиданном направлении, в направлении, лежащем за пределами физики, то есть, выбрав это с явно инстинктивной свободой, я должен был поэтому бежать против него, против этого ужасающего мира и всего в нем, что составляет угол улицы, луг и лес, или, скорее, нет, как я болезненно осознал во второй половине мгновения, увы, конечно, не в этом направлении, противодействовать его движению было как раз худшим выбором, мой