В декабре в Че́шем-хаус, бывшем до революции посольством Российской империи, состоялся организованный эмигрантским сообществом "Русский базар". Великая княгиня Ксения любезно пригласила меня торговать за её столом, и я с радостью согласилась. Было весело собраться вместе с моими старыми друзьями и знакомыми в большой бальной зале бывшего посольства, оживлённо помогать расставлять столы, радостно вернуться в чисто русскую атмосферу. Главным смыслом базара было продать свои спасённые от революции собственные вещи, а затем отдать определённый процент от выручки в пользу российских благотворительных обществ по оказанию помощи. Ювелирные украшения, золото, серебро, кружева, миниатюры, эмаль, нагрудники и портсигары, усыпанные драгоценными каменьями, веера, маленькие фигурки из нефрита и хрусталя, ножи для бумаги, пепельницы, рамочки, ручки для зонтиков (в основном из уральских самоцветов) – вот что выставлялось на столах. Лично я привезла с собой кое-что из вещей моей сестры и несколько мелких безделушек, которые доктор Голдер любезно доставил мне в своём багаже из России. Было трогательно видеть, какие надежды возлагались на ожидаемую продажу личных аксессуаров, замечать рвение торгующих, тревожный блеск в их глазах, непроизвольную дрожь их рук – ведь сбыт каждой вещи в большинстве случаев означал пищу, одежду, тепло и всё самое необходимое для жизни, – а позже становиться свидетельницей восторга по поводу успешной распродажи или горького разочарования, когда всё заканчивалось и приходилось упаковать свой товар и отвозить домой до следующего базара. После нескольких таких мероприятий мы уже так хорошо знали о принадлежностях друг друга, что с волнением спрашивали: "О, а где же ваш золотой портсигар, он продан? Кто-нибудь купил ожерелье из сердолика? А что стало с хрустальным слоном?"

А чего стоит мучительное возбуждение с кульминацией радости или отчаяния, если потенциальный покупатель подходит к столу и осознанно начинает разглядывать разложенное!

"О, прошу тебя, Боже, пожалуйста, Боже, пожалуйста! Заставь его купить что-нибудь", – молилась я молча, но неистово, чуть не падая в обморок, когда принадлежавший мне предмет замечали, трогали, брали в руки и внимательно осматривали.

"Сколько это стоит?" – затем слышала я чей-то голос и в оцепенении неуверенно называла цену.

"Действительно, очень красиво. Я подумаю", —продолжал голос, постепенно удаляясь в небытие, пока его обладатель двигался к следующему столу, и тогда я думала, что больше не выдержу ни минуты и разрыдаюсь прямо здесь и сейчас. Но иногда, хотя и крайне редко – в моём случае всего дважды – голос говорил: "Действительно, очень красиво, и я думаю, что согласен это купить", – и тогда прилив радости, неистовой, первобытной, непередаваемой радости чуть не сбивал меня с ног от мысли о том, что наконец-то произошло хоть что-то хорошее!

Как-то в Чешем-хаус был дан русский бал, и мне пришлось столкнуться с проблемой выбора подобающей одежды. Поскольку на новый бальный наряд нельзя было потратить ни пенни, я позаимствовала простое чёрное шёлковое платье с туфлями и чулками в тон у своей подруги Елены Бобринской-Бутурлиной. Не посещав ни одного бала с зимы 1914-го года, я волновалась, словно перед своим первым выходом в свет, и едва могла усидеть на месте в вагоне метро, в котором ехала на этот раут. В своём нетерпении я бегом проделала весь путь от станции до Чешем-хаус, и когда добралась туда, мне всё это показалось сном: чу́дное убранство посольства, очаровательная великая княгиня Ксения, стоявшая на верхней площадке лестницы и встречавшая поднимавшихся гостей, мужчины и женщины в вечерних туалетах, музыка, цветы, духи и мой первый вальс с моим старым другом генералом Хартманом. А потом случилось нечто, вдребезги разбившее этот сон. Когда я блаженно плыла под звуки популярного старинного русского вальса мимо дверного проёма, где стояла группа людей, наблюдавших за танцующими, княгиня Мерика Голицына слегка коснулась моего плеча.

"Одну минуту, пожалуйста! – прошептала она. – Я должна вам кое-что сказать", – и когда я, прервав танец, присоединилась к ней, та любезно произнесла: "Вы, очевидно, забыли надеть под платье нижнее бельё, и когда поднимаете руки, с обеих сторон открывается вид до самого вашего живота".

В ужасном замешательстве я огляделась вокруг, чтоб узнать, заметил ли кто-нибудь ещё мой непристойный наряд, и увидела, что многие люди смотрят на меня, весело улыбаясь. Красная от стыда и ослеплённая слезами, я, подбежав к своему партнёру по танцу, прошептала: "Пожалуйста, извините, но мне нужно починить своё платье", – а затем бросилась вниз по лестнице в гардеробную, где, к счастью, никого не оказалось. Рухнув в кресло, я разрыдалась. Какой ужас, что самые первые мгновения отрады, выпавшие на мою долю за девять лет, закончились таким позорным образом! Однако вскоре мне пришлось успокоиться, так как вошли другие дамы, и тогда, украдкой вытирая слёзы, я оценила состояние своего наряда. Оно было действительно неприемлемым, поскольку, несомненно, это платье предполагалось носить поверх комбинации, ведь с обеих сторон у него были длинные разрезы, тянувшиеся от подмышек до талии. В их верхней части когда-то, очевидно, имелись застёжки, которые давным-давно оторвались, и потому единственным решением было зашить разрезы, что я и сделала, старательно работая иглой при свете лампы. Когда моя задача была выполнена и облачение готово, я надела его и вновь поднялась наверх, однако покинувшей меня радости было не вернуть, и вскоре я, улизнув с бала, опять страдала в своей каморке в Голдерс-Грин.

Ещё одно ужасное происшествие случилось со мной парочку дней спустя, когда меня пригласили провести вечер у мадам Зиновьевой, урождённой Барановой. Одетая в старое коричневое бархатное платье, когда-то принадлежавшее моей матери и переделанное для меня Ольгой, я около восьми отправилась в направлении автобуса, который должен был довезти меня почти до Зиновьевских дверей. Тогда выдался дивный тёплый вечер, и я основательно насладилась прогулкой по Голдерс-Грин до остановки даблдекера, а позже и поездкой на его открытой верхней палубе. Прибыв к месту назначения, я сбежала вниз по винтовой лестнице и как раз в тот миг, когда автобус был готов тронуться, спрыгнула с площадки. Не успев понять, что происходит, или предотвратить это, я приземлилась прямиком в середину гадкого вида лужи. В смятении я уставилась на свою обувь, гадая, что же мне делать, как вдруг заметила неподалёку клочок травы. Отчаянно бросившись к нему и сняв обе туфли, я снова и снова тщательно вытирала их о зелень. В конце концов, рассудив, что они достаточно хорошо почищены, и надев их, я подошла к дому Зиновьевых и позвонила в дверь. В гостиной, где уже собралось много людей, хозяйка дома, радушно поприветствовав меня, пригласила сесть рядом с ней на диван у камина. Но не успела я просидеть и пяти минут, как стала замечать странный неприятный запах, исходивший, видимо, со стороны пола у моих ног. Внезапно, вздрогнув от ужаса, я поняла, что это пахнут мои туфли, постепенно высушиваемые жаром огня, и что с каждой секундой это отвратительное амбре становится всё сильнее и сильнее. Ошеломлённая, я повернулась к хозяйке с намерением объяснить ей, что случилось, и попросить отвести меня в гардеробную, где я мог-ла бы как следует отмыть свою обувь и, возможно, на время надеть её пару, пока моя сохнет, когда, к своему смятению, увидела, что та, приложив к носу надушенный платок, корчит кому-то напротив неё страшные гримасы, как бы говоря: "Я не могу этого больше выносить – это слишком мерзко!"

По какой-то причине эта пантомима полностью парализовала меня, и несколько секунд я смотрела на хозяйку, не в силах вымолвить ни слова. Затем, даже не осознавая, что делаю, я вскочила с дивана и, выдохнув: "До свидания, и спасибо за такой приятный вечер", – выбежала из комнаты и из дома на улицу. Там, забыв и об автобусе, и о направлении, в котором мне нужно было идти, я некоторое время ковыляла вслепую, пока мне не пришлось остановиться от полного изнеможения. Придя наконец в себя, я обнаружила, что практически заблудилась, и мне пришлось протопать не одну милю, чтоб найти нужную остановку. Оказавшись в безопасности на верхней палубе, я заплакала, и крупные слёзы стыда и унижения текли и текли по моим щекам. И даже оказавшись дома, я проплакала всю ночь напролёт, ворочаясь и всхлипывая в состоянии крайнего отчаяния. Я так потом и не объяснила мадам Зиновьевой, что приключилось, и она, вероятно, по сей день мучается догадками о причинах вони и странного поведения её кратковременной гостьи.

Незадолго до Рождества, желая купить несколько подарков, я решила продать одно из ювелирных изделий, ранее припрятанных по моей просьбе и привезённых мне из России, – аквамариновый кулон в бриллиантовой оправе на тонкой платиновой цепочке. По совету друзей однажды утром я понесла его к известному ювелиру и, пройдя несколько раз мимо его великолепного магазина и наконец решив довести до конца неприятное дельце, робко вошла внутрь. У двери меня встретил обходительный менеджер, который, улыбнувшись, вежливо поклонился и спросил, чего я желаю. Преодолев свой страх, я ответила так храбро, как только смогла, что желаю оценить небольшое украшение, которое намереваюсь продать. Учтивая улыбка менеджера мгновенно исчезла, спина выпрямилась, и надменным взмахом руки он коротко указал мне следовать за ним. Я покорно повиновалась и с капельками холодного пота на лбу и драгоценностью, крепко зажатой в липкой руке, потрусила за ним в небольшую внутреннюю комнатку в задней части заведения. Здесь мне было сказано подождать, пока не придёт оценщик. Через пару минут менеджер вернулся в сопровождении другого мужчины, и тот, даже не взглянув на меня, сразу бросил: "Ну, и где оно?"

"Вот, извольте", – ответила я голосом, который определённо не был похож на мой, и, стараясь – по всей видимости, безуспешно – казаться безразличной, протянула ему дрожащими пальцами кулон.

"Хм, – сказал мужчина, холодно глядя на него, – хм, сколько вы за него хотите? И, – продолжил он, переведя свой леденящий взгляд на моё лицо, а затем позволив ему скользнуть по моей поношенной одежде, – как он попал в ваше распоряжение? Знаете ли, вам придётся это объяснить".

"О, это отнюдь не сложно, – был мой ответ. – Я русская, меня зовут графиня Ирина Келлер, и я купила это изделие у великого придворного ювелира Фаберже в 1916-ом году".

Последовало недолгое молчание, во время которого мужчины многозначительно посмотрели друг на друга, а затем менеджер с полуулыбкой, которая вовсе не была приятной, сказал: "Докажите это, мадам, нам нужны доказательства".

На минуту я растерялась, гадая, с кем из друзей мне связаться, дабы тот подтвердил мою личность и что я действительно говорю правду. В конце концов я решила назвать имя леди Карнок.

"Позвоните ей, – сказала я предельно высоко-мерным тоном, на который была способна. – Она подтвердит вам, что я графиня Ирина Келлер и что драгоценность действительно принадлежит мне".

Менеджер снова исчез, однако вскоре вернулся, попросив меня – на этот раз довольно вежливо – пообщаться с уже ожидавшей на другом конце провода леди Карнок.

"Это вы, моя дорогая? – раздался в трубке приятный знакомый голос. – После разговора с этим джентльменом я испугалась, что, возможно, кто-то в ювелирном магазине выдал себя за вас, вот почему я захотела сначала вас услышать. Я так рада, что вы додумались позвонить мне; скажите этому человеку, чтобы он немедленно опять со мной переговорил!"

Очевидно, то, что она потом ему сказала, оказалось крайне убедительным, так как после короткой беседы с ней менеджер вновь посмотрел на меня с подобострастной улыбкой.

"Всё в порядке, графиня, – произнёс он тем же учтивым голосом и с таким же лёгким поклоном, как в начале нашего общения, – и вы должны извинить нас за эту маленькую формальность, но вы знаете, что в наши дни происходит много странных вещей, и, естественно, мы должны себя обезопасить".

"Естественно", – согласилась я, всё ещё пытаясь казаться спокойной и безразличной, но при том отчаянно желая промчаться сквозь этот кошмарный магазин и исчезнуть из него навсегда. Тем не менее мне предстояло до конца пройти через испытание, связанное с оценкой кулона, а затем с продажей или отказом от неё. Увы, несмотря на улыбки, поклоны и мурлыканье менеджера, мне в итоге предложили всего восемь фунтов, и, будучи уже слишком напуганной и расстроенной, чтобы спорить, я приняла деньги, оставив аквамарин в руках мужчины и навеки покинув это место.

Примерно в те же дни произошло изумительное событие. Миллингтоны, владельцы дома, где я снимала комнату, любезно предложили мне поехать с ними в их коттедж в "Хантсе"21 недалеко от Грейшота22 и провести там рождественские каникулы. Я была вне себя от счастья, так как всю свою жизнь мечтала увидеть настоящее английское Рождество, и сразу с энтузиазмом приняла приглашение. Было решено, что я поеду с ними в автомобиле, арендованном специально для этого случая, и останусь там на всё время до их возвращения. Моя сестра и её муж, приехав через несколько дней, проживали в соседней гостинице. От начала и до конца это было одним из самых приятных впечатлений, которые я получила в Англии, и я никогда его не забуду. Утром в день нашего отъезда автомобиль прибыл ни свет ни заря, и наши чемоданы крепко-накрепко привязали верёвками сверху и сзади него. Когда всё было готово, мы все взволнованно разместились внутри: мистер и миссис Миллингтон, мисс Хоу, Тимми (силихемский терьер) и я. Выехав через пригороды Лондона на шоссе, мы развили, как мне, не садившейся в автомобиль уже много лет, показалось, головокружительную скорость, но, вероятно, это был всего лишь наиболее комфортный и разумный темп движения. Я высунула голову в окно, твёрдо решив увидеть всё, что только возможно. Мы проезжали через настолько типично английские деревушки и городки, что у меня буквально перехватило дух, и я была готова громко закричать от чистого восторга! Время пролетело слишком быстро, и я была поражена, когда автомобиль, внезапно сбавив скорость и свернув с шоссе в узенький проезд, остановился и Миллингтоны в один голос гостеприимно воскликнули: "Милости просим в наш коттедж, добро пожаловать!"

Это было прелестное маленькое местечко – из тех, о которых можно только мечтать. Очень древнее, построенное, вероятно, полтора века назад или даже больше, живописно расположенное на склоне холма и окружённое деревьями и кустарниками, – оно навело меня на мысль о днях настоящей старой "Доброй Англии".

Мне выделили уютную комнатку, в точности похожую на ту, о которой я грезила много-много лет, с побелёнными стенами и совсем простой старинной английской мебелью. Из своего окна я могла видеть ветви величавой старой сосны, и ночью, когда звёзды просвечивали сквозь эти ветви, пейзаж, который обрамляло это окно, был так прекрасен, что я, сидя на своей маленькой кроватке, смотрела и смотрела на него, пока мои глаза не смыкались и я не засыпала. Всё в этом коттедже было полно очарования: спальни на верхнем этаже, гостиная внизу, где был большой камин, перед которым мы всегда готовили еду, кухня и каждый укромный уголок. Сразу за домом находился старомодный колодец, где я каждый день помогала мистеру Миллингтону вручную накачивать воду, а также садовый сарай, где тот хранил свои инструменты и пропадал часами. Местность вокруг была живописна, и я часто совершала долгие прогулки, исследуя её во всех направлениях. Неподалёку располагалась знаменитая "Чаша для пунша дьявола" – огромная территория, где земля провалилась в форме гигантской чаши, – а ещё "Коттедж сквайра Брума23", названный так потому, что более двухсот лет его владельцы изготавливали мётлы. Да и сама деревня была причудливой и архаичной, и я часто заходила в её единственный магазин, покупая "бычьи глаза" и иные сладости. Рождество прошло истинно по-английски, и я живо помню, как красиво звучали церковные колокола, весело трезвонившие в полночь. Церковные мессы, рождественские гимны, рождественский ужин и "святочное полено"24 – программа была всеобъемлющей, так что я видела, слышала, обоняла и пробовала на вкус всё предложенное с ощущением, что живу во времена мистера Пиквика и мистера Пекснифа25. Но время пронеслось как один миг, и моё сердце было разбито, когда настал день возвращения в Лондон, в мою мансарду в Голдерс-Грин.