Состоя из трёх маленьких помещений и одного побольше, эти картинные галереи не имели окон и, следовательно, всегда освещались электрическими лампами, так что на протяжении трёх последующих месяцев я никогда не видела дневного света, кроме как по дороге на работу ранним утром. Эти неестественные условия вскоре сказались на моих глазах, заставив меня порядком страдать, пока я не начала носить очки всякий раз, когда читала. Кроме того, из-за отсутствия окон вентиляция в галереях была ужасной, и от спёртого воздуха и пыли у меня открылся неприятный сухой кашель, не проходивший в течение всего времени, пока я там трудилась.

Мой новый босс, женоподобный мужчина лет сорока пяти с неестественно широкими и округлыми бёдрами, которыми он многозначительно покачивал при каждом движении, был ворчливым, капризным и истеричным человеком, с которым я совсем не ладила. Но двое других моих коллег были определённо милы: миссис Люк, спокойная, умудрённая житейским опытом и тактичная, да мягкий несчастный старик, мистер Ди́кси, изъеденный молью, жалкий и твёрдо веривший, что дрожжевые таблетки способны остановить прогрессирование страшной болезни, медленно, но верно сводившей его в могилу.

Помимо продажи картин, висевших на стенах и расставленных по углам на полу, в наших галереях проводились специальные выставки, привлекавшие толпы людей и не дававшие нам скучать. Именно во время одной из таких распродаж мужчина румяного вида купил у меня громадную картину (некий ужас, который мне было стыдно ему продавать) и, похоже, был столь доволен своим приобретением, что великодушно оставил мне пятьдесят центов чаевых.

Однажды днём, когда у меня случился сильный приступ кашля, молодая женщина по имени миссис Джа́дсон – одна из принцесс элиты Метрополя – вошла в поисках меня в галереи. Мой босс подобострастно семенил за ней, качая бёдрами так сильно, как никогда прежде, и будучи в восторге от визита столь богатой клиентки, и пронзительным голосом, сопровождаемым множеством элегантных жестов и многозначительным поднятием бровей, велел мне непременно обслужить её самым лучшим образом. Я до этого пересекалась с ней, но лишь единожды, и была чрезвычайно удивлена, когда та, вместо того, чтобы попросить показать ей картины, пригласила меня назавтра вечером на ужин.

"Я много слышала о вас и хотела бы узнать вас получше", – сказала она в ответ на мой удивлённый взгляд, и, поскольку она мне нравилась, я приняла приглашение.

Но на следующее утро я проснулась с высокой температурой и таким мучительным кашлем, что, к сожалению, пришлось позвонить миссис Джа́дсон и сказать ей, вернее, выдавить сиплым шёпотом, что я никак не смогу с ней сегодня поужинать. А затем Лена, горничная отеля, миниатюрная немка с розовыми щёчками, голубыми глазками, льняными кудряшками и самым милым нравом на свете, которая прониклась ко мне особой симпатией с тех пор, как я заехала в отель "У воды", суетливо появившись в своём накрахмаленном синем платьице и белоснежном чепчике и узрев меня в столь плачевном состоянии, всплеснула руками, воскликнула: "Ах, ду ли́бэ Гот!"68 – и принялась делать всё возможное, чтобы мне как-то помочь. Тёплая ванна, свежее постельное бельё, дополнительное одеяло и чашка горячего чая – вот то, что ей тут же пришло в голову, однако, услышав моё перханье, она неожиданно вспомнила о превосходном средстве, что принимала от кашля её подруга – другая горничная с того же этажа, – и, выбежав из комнаты, вернулась через несколько минут с какой-то гадостью, которую заставила меня проглотить. Но, по мере того как проходили утренние часы, мне становилось всё хуже и хуже и я едва могла поднять голову или что-то прошипеть. Около полудня ко мне вдруг вошла миссис Джа́дсон, неся букет жёлтых роз и блистая в прелестной норковой шубке, которую я не могла не оценить, несмотря на то, что мой профессиональный "меховой" глаз был несколько "замылен".

"Одна норковая шубка, – с одобрением думала я, – две норковые шубки, три норковые шубки, четыре и пять…" – а потом увидела сотни и тысячи их, танцевавших вокруг меня с настоящими руками и ногами на своих законных местах, но без голов.

"Вы что же, плохо себя чувствуете?" – спросила миссис Джа́дсон, склоняясь надо мной, пока я пыталась оттолкнуть все эти безголовые шубки, которые уже начинали меня душить, сжимая со всех сторон всё теснее и теснее. Я с трудом открыла глаза.

"Ну, нет, – ответила я, изо всех сил стараясь не кашлять и не задыхаться от усилий. – Со мной всё в порядке, только сильная простуда – вот и всё, но, боюсь, мне не удастся попасть на вашу вечеринку".

"Я сейчас же вызову доктора", – энергично заявила она, усаживаясь за телефон и начиная искать номер в справочнике.

"О, нет, нет, пожалуйста, не надо", – воскликнула я, сильно встревоженная этим предложением, так как запас моих финансов был тогда мучительно мал – всего 122 доллара на банковском счёте. Но она, не обратив никакого внимания на мой протест, решительным голосом потребовала соединить её с номером, который уже нашла. Затем всё вновь стало тусклым и размытым, и это состояние, должно быть, продолжалось долгое время, поскольку следующим, что я помню, когда открыла свои горящие, ноющие глаза, было присутствие врача в белом халате и квалифицированной медсестры, стоявших по обе стороны, а также миссис Джа́дсон, Литы Барр и Лены, собравшихся вместе у изножья моей кровати. В те несколько минут просветления я услышала следующие слова: "пневмония, кризис, ночная медсестра", – произнесённые кем-то очень-очень тихо, а затем пронзительный голос Лены, звенящий тревогой и восклицающий: "Хермо́ния? Ах ви шре́клихь! О, вит ис дат – хермо́ния?"69 – за чем последовал одёргивающий шёпот Литы Барр: "Тише, Лена, не хермония, а пневмония, неужели ты не понимаешь?"

А потом опять случились беспамятство и странные таинственные блуждания в сумерках великой долины смерти. Когда же наконец кризис миновал и было объявлено, что опасности больше нет, я чувствовала себя столь слабой и совершенно измученной, что могла лишь тихо лежать, не произнося ни слова в течение долгих часов. Я думаю, что именно тогда поняла, как ужасно устала, причём усталость эта мало-помалу нарастала во мне с того самого дня, когда поезд, увозивший меня в эмиграцию, отошёл от перрона Балтийского вокзала Петрограда. Сначала война, потом революция, а позже изгнание – что это были за годы! Период тревог, горя, голода, нищеты, болезней и тяжёлой работы – почти без отдыха в промежутках. О, как же я устала, как же я отчаянно устала!

Но, так как я всё ещё была молода и полна колоссальной жизненной силы, которую, казалось, ничто не могло истребить, новая жизнь стала наполнять мои вены, пока я большей частью пребывала во сне. Постепенно я стала приходить в себя. Когда я уже была способна садиться в постели и осматриваться вокруг, я поняла, что миссис Джа́дсон сделала всё, чтобы помочь мне выкарабкаться и чувствовать себя комфортно. Врач, медсёстры, лекарства, здоровая пища, вино, красивейшие жёлтые розы в высоких стеклянных вазах на всех моих столах и тумбочках, шёлковые ночные рубашки, тёплый стёганый ночной жакет, кружевной чепчик, белое бархатное одеяло, шёлковый халат золотистого цвета, подбитый розовым атласом, тапочки из золотой парчи, пре-красные старинные фарфоровые чашки и блюдца, тонкие хрустальные бокалы, из которых я пила свои снадобья, – многие сотни долларов были потрачены на меня человеком, который едва меня знал, человеком, который, вне всяких сомнений, из чистого милосердия спас мне жизнь и привнёс в неё красоту и уют.

А затем, как кульминация всего этого, наступил день, когда она, уже и так много сделавшая, предложила купить у меня единственную по-настоящему ценную вещь, которой я обладала и которую доктор Голдер привёз для меня из России: моё кружевное придворное платье, когда-то принадлежавшее ещё моей прабабушке Елизавете Паскевич, светлейшей княгине Варшавской и супруге наместника Царства Польского. Мне же оно перешло перед венчанием с графом Александром Келлером от моей матери, которая, вручая его вместе с бриллиантовым колье, сказала, чтобы я никогда не забывала, что это платье так же ценно, как и бриллианты. Я часто вспоминала её слова, надевая его на придворные приёмы, последним из которых было грандиозное торжество в Зимнем дворце в честь трёхсотлетия царствования династии Романовых, когда императрицу очень позабавило, что мой головной убор с жемчугами и бриллиантами – "кокошник" – не особо хорошо держался на недавно постриженных волосах.

Затем на протяжении всей революции это платье провисело нетронутым в моём шкафу в госпитальной келье вместе с сестринским нарядом и передниками, и никто из солдат и их помощниц, которые снова и снова обыскивали наши комнаты, так и не обратил на него ни малейшего внимания, не осознавая реальной ценности кружев. А когда я уехала из России, оно осталось на хранении у моей верной старой служанки, позже переславшей его мне с доктором Голдером. И я не могу описать своего изумления, когда, открыв маленький чемодан, который он доставил мне в Лондон, я увидела поверх всего остального своё знаменитое кружевное придворное платье. Казалось таким странным, таким неуместным узреть его в моей скромной клетушке, вспомнив сказанное мамой о том, что оно не менее ценно, чем бриллиантовое колье. Я пыталась продать его в Лондоне, но безуспешно, поскольку времена тогда были тяжёлые и ни Кри́стис70, ни Дюви́н71 не смогли найти покупателя на ту цену, которую считали справедливой. Тогда я привезла его в Америку в одном из двух чемоданчиков, которые пересекли со мной океан и вмещали все мои пожитки. Так платье стало висеть в шкафах и обшарпанных пансионов Рассвета, и моей крошечной квартирки на "Кузнечиковой улице", и отеля "У воды" до тех самых пор, пока миссис Джа́дсон не заметила его и не предложила немедленно у меня купить.

"Это одна из самых красивых вещей, которые я когда-либо видела, и я попрошу музей её оценить", – сказала она, забрав платье с собой и вернув через два дня со словами, что оно было оценено в семь тысяч долларов и она принесла мне чек на эту сумму, так как обожала редкие старинные кружева, собирала их и страстно желала бы добавить это изделие в свою коллекцию.

"Семь тысяч долларов для меня мало что значат, так как на самом деле у меня отвратительно много денег", – воскликнула она со смехом, когда я робко спросила её, действительно ли она может позволить себе расстаться с такой огромной суммой. "Однако вам они могли бы пригодиться", – продолжила она, а я смотрела на неё, затаив дыхание и со столь сильно бьющимся сердцем, что становилось больно.

"Пригодиться? – прошептала я, чуть не плача от волнения. – Да ведь это означает отдых, комфорт, покой, благополучие … И даже более того …" – добавила я про себя. Да, много более, поскольку с принадлежавшими мне семью тысячами долларов я уже не являлась нищей изгнанницей, не осмеливавшейся выйти замуж за желанного мужчину, потому что было стыдно за свою нищету, за то, что не могла купить себе даже самое скромное приданое, за мысли, что пришлось бы зависеть от него вплоть до каждого требовавшегося мне цента. Теперь же я могла чувствовать себя независимой, защищённой, состоятельной и, хотя и не имела возможности устранить иные препятствия, из которых худшим было столь трагическое прошлое, всё-таки поняла, что если он хотел меня "такой, какая я есть", избитой, в синяках и ранах, то имел на это право, ведь, в конце концов, был не мальчиком, а зрелым и опытным мужчиной.

И вот однажды вечером, сидя у открытого окна и любуясь сверкавшей внизу водой, я написала моему моряку длинное письмо, попросив его немедленно приехать. Через несколько дней он прибыл, и, расхаживая взад-вперёд по моей любимой аллее в тихом саду отеля на берегу озера, мы пришли к окончательному решению, что очень скоро поженимся.

"Почему не сегодня?" – резко осведомился он, однако я, упрямо покачав головой, ответила, что всё должно быть сделано правильно, что я никак не могу выходить замуж в своём старом трикотажном рабочем платье и что мне потребуется приобрести хоть какое-то приданое.

"Не говори глупостей, ты могла бы купить новое платье за десять минут", – возразил он. Однако я не сдавалась.

"Это касается не только платья, но и множества других вещей, о которых мужчины даже не подозревают", – твёрдо бросила я, и в итоге он согласился.

Я была расстроена, осознав, что он не разделял моего восторга по поводу новоприобретённого благосостояния, а даже напротив, казалось, сожалел о том, что я не досталась ему в поношенной рабочей одежде и без гроша в кармане.

"Всё в порядке. Ты можешь, получив эти деньги, творить с ними всё, что пожелаешь, но больше не упоминай о них – они твои и мне совершенно нет до них дела", – довольно грубо, как мне показалось, отрезал он, и поэтому я решила тактично сменить тему беседы.

Мы договорились, что он приедет вновь спустя две недели и вот тогда мы и поженимся. Но, пойдя тем же вечером провожать его на вокзал, я внезапно разрыдалась. Я же всё ещё не оправилась до конца от болезни, и мне не хотелось с ним расставаться.

"Значит, вот как ты себя чувствуешь?" – ахнул он, задумчиво глядя на меня и тихонько присвистнув. "Ладно, пошли, найдём судью и священника", – вдруг крикнул он, крепко схватив меня за руку и заставив бежать с перрона и через вокзал к такси.

"Но не в этом же платье!" – пыталась слабо сопротивляться я.

"О, да, именно в этом …"

И через три часа мы поженились!

"Поздравляю, русская малышка, теперь ты американка! – сказал он после того, как нас объявили мужем и женой. – И помни, что ты принадлежишь настоящему и будущему, ибо твоему старому миру пришёл конец, как и интерлюдии изгнанницы, и теперь начинается твоя жизнь в новом мире".

Виктор Блейксли – от первого лица

Мы поженились 13 июня в час ночи по летнему времени, поэтому сложно сказать, нужно ли считать это ещё 13-ым или уже 14-ым числом месяца. И мы заключили наш брак в Чикаго, что вызывает у меня некоторые сомнения относительно его законности. Всё началось на Юнион-Стейшн72. Я проживал тогда в Питтсбурге, и мне это не нравилось, поэтому раз в месяц ездил повидаться с НЕЙ в Чикаго, в целом зная, что буду рад вернуться в Питтсбург. Обычно так и было, но однажды воскресным вечером, купив билет на обратный рейс в 20:35 поездом "Питтсбургер" (либо "Стальной экспресс", либо "Айрон Сити Лимитед" – я запамятовал, каким именно), я взял быка за рога (в переносном смысле, а не имея в виду мою будущую супругу).

"Давай поженимся", – храбро сказал я.

"Давай не станем этого делать", – было её ободряющим ответом.

"Но зачем идти по жизни, видясь лишь изредка? Ты говоришь, что любишь меня, и я тебя люблю".

"Ах! Я недостаточно хороша для тебя, я русская изгнанница, и мне нечего надеть. Ты должен найти себе американскую жену".

"Разумеется, ты вряд ли достаточно хороша для меня и ты русская, но на тебе много одежды и нет такого закона, который мог бы заставить меня жениться на американке".

Среднестатистические русские чертовски любят поспорить. И, зная, что подобные пререкания могут продолжаться до глубокой ночи без каких бы то ни было действий, мне ничего не оставалось, как, взяв её за шиворот, потащить рысцой через длиннющий вокзал (к большому удивлению путешественников, даже прервавших свои вояжи, чтобы бесцеремонно на нас уставиться) и упасть в ожидавшее приезжих такси. Нашим пунктом назначения стал мой друг. Теперь можно было спокойно продолжать дискуссию, поскольку мы, по крайней мере, хоть куда-то двигались.

"Мы не можем жениться в воскресенье. Как мы получим свидетельство? Да и моя церковь не будет открыта. Кроме этого, мы не венчаемся в великий пост", – начала она.

Я хотел объявить, что не понимаю, как великий пост может наступить в июне, но, так как никогда не мог разобраться в русском календаре, был убеждён, что мне не победить. Пошёл дождь. Нас занесло на обочину, и мы вышли.

"Джек, мы хотим пожениться", – начал я, когда мой друг на звонок открыл дверь.

"Зачем?" – шутливо спросил он, принадлежа к той когорте долготерпцев, к коей я собрался присоединиться. Он являлся сыном бывшего известного судьи и, следовательно, мог вполне квалифицированно ответить на все вопросы моей будущей жены.

К счастью, с ними вместе ужинала помолвленная пара, таким образом судьба уготовила нам четырёх свидетелей, дабы сделать предстоящую церемонию вдвойне подтверждённой. Ужин был на полпути забыт, и все бросились звонить и строить планы, а моя суженая, вцепившись в моё пальто, случайно надорвала карман.

Офис городского клерка был закрыт, и нам сообщили, что только один из главных помощников Аль Капо́не73 мог разбудить сего чиновника в такое время. Найти его было нетрудно, но оказалось чрезвычайно трудно убедить в том, что мы действительно желаем заключить наш союз навсегда. Он слышал о "24-часовых русских браках", но когда я уведомил его, что моя избранница уже была замужем ранее, он стал осознавать, что я не стремлюсь причинить крошке никакого вреда, поэтому обещал позвонить городскому клерку домой, представившись и сказав тому, чего от него ждут. Через несколько минут он перезвонил, объяснив, что городской клерк выдаст нам свидетельство прямо на дому и что нам нужно сей же час отправиться туда и получить его, будучи уверенными, что придётся заплатить всего десять долларов, поскольку мой собеседник представляет лишь легальный рэкет по одинаковой цене для всех. Он хотел бы видеть её свидетельство о рождении и другие бумаги, удостоверявшие её личность, но я объяснил, что те исчезли так же, как и все хорошие русские документы, – на революционной свалке (при этих словах моя суженая опять зарыдала).

"Не плачь, дорогая", – увещевал её я. Позже я узнал, что это была всего лишь реакция понимания того, на что я способен пойти ради нашего брака.

Добравшись до дома чиновника, мы застали того в нарукавниках и с уже ожидавшим нас свидетельством. Он отказывался брать десятку, однако, когда я возвращал её в карман, моя рука застыла, потому что выражение в его глазах вынудило представить себя мишенью. Нашей следующей точкой на маршруте стал видный судья. Назвав мою невесту по-всякому, кроме её настоящего имени, тот объявил нас мужем и женой. Наши свидетели умилённо прослезились, мы же оба рассмеялись, зная о правильном произношении и найдя сей пустячок презабавным.

После свадебного завтрака в оживлённой забегаловке (единственном заведении, открытом в 2 часа ночи, которое моя новобрачная сравнила с русской революцией) мы добрались до стойки регистрации отеля "Эджуотер Бич". Моя спутница жизни уже целый год там обитала.

"Это мой муж, – торжествующе выпалила она, – и я хочу отвести его в свой номер". Это походило на получение разрешения взять с собой домашнего питомца. Детектив отеля подошёл ко мне и поздравил, заверив в достойном поведении моей избранницы в течение всего года, пока та находилась под его неусыпным присмотром. Он наверняка подглядывал в замочную скважину и подслушивал у двери в лучших традициях своей профессии. Я всегда относился к гостиничным детективам с подозрением. Это был первый раз, когда кто-то из них с чем-либо поздравил меня, несмотря на то, что прежде я был неофициально представлен нескольким.