Жара в то лето стояла ужасная, и в моей спальне было нечем дышать. Но я ничего не могла с этим поделать, так как мой сосед, мистер Брукс, обычно сидел в своей комнате напротив, широко распахнув дверь, и на нём не было ни клочка одежды (хотя он всегда носил очки), поэтому мне приходилось держать свою дверь закрытой, да к тому же набившие оскомину звуки вечной банановой песни вынуждали меня закупоривать окно. Единственное, что мне оставалось, – это гулять по улицам, и всякий раз, когда выдавалась возможность, я шла в Дом Слёз и сидела там допоздна.

После моего первого ужасающего опыта с ночным товарным поездом меня странным образом стало к нему тянуть, и я каждую ночь бежала к тому же перекрёстку, чтобы посмотреть, как он проезжает. Независимо от того, где я была: у миссис Хиппер, или в Доме Слёз, или на улицах городка, бесцельно прогуливаясь, чтобы устать, – я приходила в сильнейшее беспокойство незадолго до полуночи, когда наступало время появления моего поезда-призрака, и, если опаздывала, то неслась, сбивая дыхание, чтобы успеть встретить его на углу. Но обычно я приходила туда заранее и, прислонившись к определённому дереву, всегда одному и тому же, терпеливо ждала появления отдалённых звуков, возвещавших о его приближении. Ржавые рельсы, не использовавшиеся ни для чего, кроме этого единственного полуночного состава, тянулись прямой линией через широкое поле, позволяя мне издалека увидеть первый слабый проблеск фары локомотива и услышать зловещий звон его колокола задолго до того, как он подъезжал к перекрёстку. И, бывало, придя слишком рано, я с колотящимся сердцем и липкими руками, напрягая зрение и слух, всё вглядывалась и вслушивалась во мрак, чтобы уловить первый лучик света – не больше блуждающего огонька – и еле слышный динь-динь-динь. По мере того как поезд подходил всё ближе и ближе, его необъяснимая, завораживающая власть надо мной становилась столь велика, что холодный пот выступал по всему моему телу, и я начинала дрожать с головы до ног. Всякий раз, когда локомотив проезжал мимо дерева, к которому я прижималась, обхватив руками и впиваясь пальцами в кору, я крепко зажмуривала глаза, дабы не видеть, как рядом медленно крутятся огромные колёса. Они пугали меня и одновременно привлекали, как друг, на которого я могла безоговорочно положиться. Я знала, что найду их там в любую ночь, я знала, что они могут уничтожить меня, когда бы я ни захотела, и всё же я чувствовала, что окончательное решение всегда будет за мной, что делало меня его хозяйкой.

В какие-то дни я приходила в полное отчаяние и вот что записала в своём дневнике 5 сентября:

"Я просто машина, которая существует чисто механически, вот и всё. И я дышу только потому, что не осмеливаюсь положить конец такому существованию.

Я не читаю никаких серьёзных книг, потому что не могу заставить себя учиться. Учиться, концентрироваться, работать умственно – значит жить, а я не должна жить, я не смею жить, потому что тогда я буду размышлять, а мысли слишком болезненны.

Я не читаю никаких любовных романов и бульварных брошюр, так как они мне теперь не интересны. Стоит пролистать лишь несколько страниц, и я знаю, чем всё закончится, и от этого я чувствую себя такой старой, такой безнадёжно древней.

Я не могу шить, поскольку и тогда мои мысли и воспоминания – неотъемлемые спутники процесса, а я не должна думать и не должна вспоминать.

Я не хочу гулять, так как мне некуда идти, кроме Дома Слёз, и я иду только потому, что человеческая машина должна ходить, мои ноги требуют этого, всё моё тело толкает меня вперёд … поэтому я бесцельно бреду, возвращаясь только тогда, когда чувствую, что для движения нет больше сил.

Я не желаю ни на чём ездить – куда мне ехать? Здесь не на что смотреть, кроме полей, бескрайних полей.

Я почти не пишу по той же причине, по которой не читаю: ведь когда пишешь – кладёшь на бумагу свои мысли, а это опять заставляет страдать.

Я ем, я сплю, я двигаюсь, я учу – потому что я существую и обязана совершать все эти действия. Но, ох, как я устала! Так ужасно не иметь никого в целом свете – быть одной, одной, одной. И нечего ждать в будущем, не иметь никаких мыслей, кроме дум о прошлом, образующих цепь печалей, которые я пытаюсь забыть, не ценить ничего в настоящем – ничего, ничего, ничего. Лишь Дом Слёз и Полуночный Поезд поддерживают во мне огонёчек жизни, являясь единственным, чего я жду с нетерпением весь день напролёт.

Ох, неужели же никогда-никогда больше со мной не случится ничего хорошего?"

Примерно в то же время меня с позором изгнали из пансиона миссис Пэнс. Однажды после ужина, когда я стояла на крыльце её дома и беседовала со старым мистером Холлом, подошёл один из железнодорожников и предложил мне сигарету, сказав: "Я знаю, француженочка, что ты не прочь всласть покурить, а это отличная марка – я вчера выиграл коробку".

Поблагодарив его и взяв штучку, я лишь успела разок затянуться, как вдруг услышала вопль за своей спиной и, обернувшись, увидела миссис Пэнс с пунцовыми щеками и выпученными глазами, в ужасе уставившуюся на мою сигарету. С пяток секунд она стояла, потеряв дар речи и являя собой воплощение праведного гнева … Затем, издав ещё один вопль, она бросилась ко мне и, потрясая кулаком перед самым моим носом, закричала: "Выброси это, ты, порочная, грешная женщина! Выброси это немедленно, и не смей делать этого снова, слышишь?"

Поражённая, я уставилась на неё, а мистер Холл успокаивающе пробормотал: "Ну, ну, миссис Пэнс, не расстраивайтесь так, всё хорошо – она не знала, что вам не нравится, когда дамы здесь курят".

Однако миссис Пэнс не унималась и продолжала угрожающе надвигаться, пока буквально не нависла надо мной. На мгновение мне показалось, что она собирается меня ударить, и, похоже, у всех остальных на крыльце мелькнула та же мысль, поскольку наступила мёртвая тишина и ни один из них не шевельнулся. "И что нужно делать в подобном случае, наносить ответный удар?" – успела удивиться я. Но как раз в тот момент, когда ситуация накалилась до предела, мистер Дьюти громко чихнул, и напряжение спало. Кто-то засмеялся, люди на крыльце пришли в естественное движение, мистер Холл встал между мной и миссис Пэнс и, мягко прихватив её за полную руку, тихо увёл внутрь. Что же касается меня, то, дрожа от негодования и гнева, я сбежала по ступенькам, промчалась по улице и ворвалась в дом Хипперов, попав в библиотеку в состоянии кипящей ярости. Миссис Хиппер, лёжа на своём диване, спала, однако мне было на это наплевать.

"Эта гарпия оскорбила меня, и я никогда больше туда не вернусь!" – проорала я, хватая её за плечо и заставляя сесть, в то время как она непонимающе моргала спросонья.

"Кто, что и где сделал?" – наконец спросила она, выглядя так забавно, что я бы рассмеялась, если бы не была так зла.

"Старуха Пэнс оскорбительно накричала на меня и чуть не ударила за то, что я выкурила сигарету у неё на крыльце после ужина", – объяснила я чуть более связно, но она лишь пожала плечами и в своей гнусной манере заметила, что это моё личное дело и её не касается.

"Ну уж нет, это ваше дело, – возразила я, вновь начиная закипать. – Я здесь совершенно чужая, я приехала работать на вас, вы заставили меня питаться в этом ужасном пансионе, и теперь я говорю вам, что никогда больше туда не вернусь – никогда! Я предпочту умереть с голоду …"

И тут миссис Хиппер осознала ситуацию.

"О, детка, – сказала она, вставая с дивана, надевая очки и расправляя складки своего платья. – О, детка, теперь я понимаю, понимаю. Она возражала против того, чтобы ты курила сигареты, не так ли? Ответь мне по-французски".

"Не важно, против чего; и я буду говорить по-английски, – крикнула я довольно грубо. – Говорю вам, она накричала на меня, грозила кулаком и чуть не ударила, и я не вернусь, даже если вы скажете, что я должна, – в этом случае я уйду от вас прямо сейчас – мне плевать на контракт – и буду искать защиты в британском посольстве!"

Эта речь произвела желаемый эффект. Миссис Хиппер, выглядя встревоженной, пялилась на меня так, словно видела в первый раз, и после минутного молчания заявила: "Хорошо, вам не нужно туда возвращаться, и вы можете столоваться здесь, с Анной и детьми. Я предупрежу повара".

"Мне всё равно, где я буду есть, – ответила я, – главное – больше никогда не видеть эту Пэнс".

И таким образом в моей жизни произошли перемены к лучшему. Я так и не вернулась в пансион, а питалась с Анной и детьми, в то время как миссис Хиппер в одиночестве и великолепии трапезничала в столовой.