На следующее утро, 3 июля, я прошла все необходимые формальности, ожидающие прибывающих иностранцев, а затем, уложив свои вещи в два небольших чемоданчика, поднялась на палубу. Здесь, к своему изумлению, я была неожиданно окружена группой незнакомых молодых людей, которых раньше определённо не видела на борту, и те без каких-либо предисловий стали засыпать меня множеством удивительных вопросов:

"Каково ваше точное имя?"

"Как оно пишется?"

"Сколько вам лет?"

"Вы когда-нибудь были замужем?"

"Есть ли у вас дети?"

"Зачем вы прибыли в Соединённые Штаты?"

"Что вы думаете о нашей стране?"

"Как долго вы планируете здесь пробыть?"

"К кому вы едете?" – и так далее, одновременно доставая из карманов маленькие записные книжки и, очевидно, готовясь записывать мои ответы.

"А вы-то все кто?" – наконец удалось по-идиотски пролепетать мне, совершенно сбитой с толку и недоумевающей, что же это, чёрт возьми, за парни.

"Мы? О, мы – пресса, разве это не понятно? – ответили они, во весь рот ухмыляясь моей глупости. – А что, разве у вас на той стороне океана нет репортёров?"

"Репортёры – ах, вот вы, оказывается, кто!" – обомлела я, теперь уж по-настоящему испугавшись, поскольку перед отплытием в Лондоне мне много поведали о жутких атаках американских газетчиков, предупредив, что те буквально заваливают человека вопросами, чтобы сделать из него "хорошую историю". Как же я вообще могла забыть эти дружеские предостережения и зачем вышла на палубу? Я дико огляделась по сторонам, надеясь убежать, но у меня не было ни малейшего шанса это сделать, так как я оказалась плотно окружена кольцом улыбающихся, однако очень решительных на вид молодых людей, явно не собиравшихся меня отпускать. В отчаянии я несколько секунд их рассматривала, и вдруг, к моему удивлению, … они мне понравились! Выглядя необычайно весёлыми, они в то же время были сосредоточенно напряжены, будто их жизни зависели от того, получат ли они от меня хоть какой-то ответ. И несмотря на то, что они добродушно ухмылялись, выражение их глаз было испытующим, серьёзным и чрезвычайно настороженным.

"Что ж, – сказала я, тоже начиная ухмыляться, – хорошо, я расскажу вам, сколько мне лет, и как пишется моё имя, и всё прочее, но давайте пойдём туда, где никто не будет на нас пялиться и где мы спокойно сможем поболтать".

"Признаюсь, это весьма благородно с вашей стороны", – одобрительно воскликнул один из них, в то время как другой стал спешно прокладывать нам путь в опустевший лаунж.

"Итак, – сказали они в один голос, стоило нам добраться туда и сесть в круг, – вперёд!" – и так началось моё первое американское интервью. Они действительно отнеслись к нему очень достойно, и, прочитав на следующий день о себе ряд приятных коротких заметок, я раз и навсегда решила, что мне определённо нравятся репортёры и я никогда больше не буду их бояться.

Когда же наконец они меня оставили, дружески кивая и улыбаясь на прощание, я вновь вышла на палубу и, присоединившись к небольшой компании знакомых, принялась наблюдать, как грандиозные небоскрёбы Нью-Йорка вырисовываются всё чётче и чётче по мере медленного приближения нашего судна к причалу. И, глядя, как заворожённая, на эту огромную массу башен и зданий, и удивляясь тому ощущению, будто бы уже видела её прежде, я вдруг с содроганием вспомнила про таинственное происшествие, что случилось со мной несколько недель назад в Лондоне, ещё до того, как началась вся эта история с моим отъездом в Америку.

В тот день, договорившись в час пополудни отобедать у леди Карнок и идя от станции метро к её дому в Кадоган-Гарденс, я, взглянув на свои наручные часы и осознав, что приду туда слишком рано, решила полчасика прогуляться. Медленно шествуя по улице и, дабы скоротать время, изучая витрины магазинов, я добрела до ювелирной лавки и машинально остановилась полюбоваться на те предметы, что были выставлены за стеклом. Однако же, как ни странно, витрина оказалась практически пуста, если не считать хрустального шара приличных размеров на подставке из тонкой золотой проволоки, под которой струились складки большого куска белоснежного бархата. Это был один из тех кристаллов, в которые принято смотреть предсказателям, однако поразительно красивый, поскольку, ловя солнечные лучи, он сверкал, как огромный бриллиант или как ледяная глыба посреди заснеженного поля. Зачарованная, я не могла отвести от него взгляд, наблюдая, как тот вспыхивал словно разноцветными язычками пламени. Но вдруг солнце скрылось за облаком, и огонь в кристалле погас, сделав его вмиг тусклым и серым. Очень разочарованная тем обстоятельством, что волшебная игра света так скоро закончилась, я уже собиралась уйти, но, взглянув на шар ещё раз, в изумлении заметила, что тот уже не был тусклым и серым, а вновь изменился и, хотя не искрился и не сиял, как вначале, теперь был наполнен странными движущимися цветными полосами, которые, казалось, образовывали узоры, принимавшие определённые формы. Нетерпеливо наклонясь и прижавшись лицом к витринному стеклу, я увидела, что смена этих цветных фигур прекратилась и в кристалле ожила достаточно отчётливая картина, чем-то напоминавшая мираж. Широкое синевато-серое пространство, похожее на воду, занимало передний план этого странного видения, в то время как за ним явным образом вырисовывались очертания огромного могущественного города, выглядевшего в моих русских глазах фантастическим и нереальным. Едва осмеливаясь дышать из страха разрушить эти чары, я вглядывалась и вглядывалась в кристалл в течение недолгого промежутка времени, пока та оптическая иллюзия оставалась неподвижной и чёткой. Потом снова вспыхнуло солнце, и кристалл опять превратился в объятый пламенем шар. Дрожа от волнения, я помчалась обратно в Кадоган-Гарденс и, опоздав на обед на четверть часа, захлёбываясь, рассказала леди Карнок о своём диковинном приключении. Та добродушно рассмеялась, назвав меня неисправимой маленькой мечтательницей и сказав, что тоже бы очень хотела верить в существование волшебной магии. И хотя во время обеда мне пришлось вернуться к реальной жизни, говорить и вести себя так, будто ничего необычного не случилось, на протяжении всего того дня я не могла забыть хрустальный шар и причудливое видение, которое в нём разглядела. Затем, в суете подготовки к поездке в Америку, всё это постепенно стёрлось из памяти до этого самого утра, когда с палубы "Франконии" я узрела очертания странного на вид гигантского города и потрясённо поняла, что это были те же самые очертания, что предстали мне в волшебном кристалле.

"Вы очень бледны, вы хорошо себя чувствуете?" – спросила стоявшая рядом со мной миссис Кларк.

"Я уверен, что её заставляет бледнеть волнение от того, что она впервые видит сей великий град, – весело сказал её муж. – И неудивительно – лично для моих глаз это, несомненно, потрясающее зрелище, самое прекрасное в мире!" – продолжил он, протягивая мне свой бинокль, чтобы я могла разглядеть в деталях медленно наплывавшие здания. Я ничего не ответила, в очередной раз за этот день пожалев, что не могу уйти ото всех и побыть одна, поскольку теперь была плотно зажата с трёх сторон толпами пассажиров, тоже вышедшими посмотреть на Нью-Йорк. Поэтому мне пришлось остаться стоять на занятом ранее месте у поручней.

Но, как частенько случалось в тот самый первый год после отъезда из России, когда я внезапно и по любому поводу начинала плакать, слёзы вдруг брызнули из моих глаз и стали течь по щекам быстрее, чем я успевала их вытирать.

"Не плачьте, Графиня, не плачьте, всё хорошо", – пробормотал стоявший рядом и уже достаточно долго внимательно за мной наблюдавший мужчина, в котором я неожиданно узнала одного из газетчиков, терзавших меня полчаса назад. "Не плачьте, – повторил он, а затем успокаивающе добавил. – Я знаю, что всё это ново и слегка непривычно для вас, и вы грустите по дому и всё подобное, но вам понравится, когда вы окажетесь там – всем нравится!"

Я и представить себе не могла, что на следующий день прочту в одной из газет такие слова, написанные, несомненно, тем сочувствовавшим мне репортёром:

"Потерявшая состояние фрейлина императрицы прибывает в США как иммигрантка.

Одинокая молодая женщина, облачённая в серое, перегнулась через поручни парохода 'Франкония', когда судно из Ливерпуля прибыло сегодня в Нью-Йоркскую гавань. Стоило кораблю приблизиться к пирсу, как эта иностранка, закрыв лицо руками, разрыдалась. То была графиня Ирина В. Келлер, некогда фрейлина русской императрицы Александры. Оказавшись так далеко от дома, она по нему тосковала".

Наконец "Франкония" пришвартовалась, и, простившись со всеми своими новыми друзьями, я сошла на берег, где меня незамедлительно направили на таможню, к проходу с буквой К. За мной по пятам следовали репортёры, весьма заинтересовавшиеся, видимо, моим багажом.

"И это всё, что у вас есть?" – удивился один из них, недоверчиво указывая на два моих маленьких чемоданчика.

"Ну, да, это всё", – ответила я, очень жалея, что у меня не было ни одного объёмного кофра, который я могла бы хвастливо назвать своим.

"Так, так", – было единственным, что они промолвили, многозначительно переглянувшись, когда мои чемоданы были открыты и их содержимое было явлено на свет Божий. И очередное "так, так!" прозвучало, когда маленькое пёрышко скопы́34 выпорхнуло из складок одного из платьев. Это перо было подарено мне незадолго до того дня, как я покинула Лондон, и являлось дорогим сердцу предметом.

"Провоз скоп в Штаты запрещён", – строго произнёс инспектор, подобрав перо-нарушителя и сердито положив его обратно в чемодан, который затем с грохотом захлопнул.

"Ох, извините, я не знала", – нервно промямлила я, теребя свою дамскую сумочку и, поскольку беда не приходит одна, тут же порвав перчатку на кончике указательного пальца правой руки.

"Хм, – выдавил из себя инспектор, посмотрев на мою перчатку, потом на сумочку, потом вновь на чемоданы. – Хм" (… и вдруг) "всё, вы можете идти", – отворачиваясь от меня, прорычал он, в то время как кто-то из газетчиков выкрикнул нечто загадочное, прозвучавшее для меня как "эдэбо́й"35.

"Эдэбой – что это?" – спросила я, однако прежде чем успела получить ответ, ко мне подбежал низенький толстый краснолицый человечек, вытирая лоб и взволнованно размахивая письмом.

"Меня зовут мистер Мидстрим, а вы графиня Келлер? – воскликнул он, подбежав ко мне и сунув письмо под самый мой нос. – Потому что, если это вы, то вам нужно это прочесть!" И я прочла следующие строки, впрочем, так же как и мои друзья-репортёры, заглядывавшие мне через плечо:

"Дорогой Джон, – говорилось там, – не сочтите за труд оказать мне услугу, встретив в порту графиню К., прибывающую на 'Франконии' 3 июля. Сводите её на ланч, а после посадите на поезд до Метрополя. Скажите ей, чтобы там она пересела на другой, делающий остановку в Рассвете. Нет никакого смысла сажать её в скорый поезд из-за дополнительных трат на проезд, так что купите ей билет в обычный. За всё, что будет потрачено на неё, пришлите мне счёт с подробным описанием, и я вам всё немедленно возмещу.

Искренне ваш,

Хайрам Хиппер".

С ощущением, словно только что получила пощёчину, я в оцепенении вновь и вновь перечитывала слова: "Нет никакого смысла сажать её в скорый поезд из-за дополнительных трат на проезд", – тогда как газетчики за моей спиной тихо присвистнули.

"Скажите, а кто этот великодушный малый, что написал сие шикарное письмо?" – спросил один из них тоном, показавшимся мне весьма ироничным.

"Гай36? – растерянно повторила я. – Гай? Нет, его зовут не так, его имя – Хайрам …" – однако прежде чем я успела закончить, мистер Мидстрим прервал меня, сердито прокричав: "Не их собачье дело, леди! Пойдёмте, мы не можем терять ни минуты … А что касается вас, – повернулся он к репортёрам, – отвалите, ясно вам? Проваливайте!"

"Ударить что?37" – встревоженно воскликнула я, теперь уже совершенно сбитая с толку и не понимающая, что имеет в виду этот человек. Однако он без дальнейших объяснений одной рукой схватил меня за локоть, а другой сердито замахал на репортёров, издавая при этом кудахчущие звуки, будто отгонял цыплят.

Там они и остались стоять – компания имевших дерзкий вид, ухмылявшихся молодых ребят в шляпах, сдвинутых на затылок, и с руками, засунутыми в карманы, – но они мне нравились, я доверяла им, и поэтому возникло ощущение, что, последовав за незнакомцем, я бросаю старых друзей.

"До свидания!" – напоследок оглянувшись через плечо, прокричала я, влекомая прочь мистером Мидстримом.

"Пока не прощаемся, увидимся на вокзале", —прокричали они в ответ, и по какой-то причине эти слова меня сильно приободрили.

Выйдя на улицу и сразу же сев в такси, мы отправились в отель "Пенсильвания", где, как любезно пояснил мне мистер Мидстрим, "я куплю вам ланч". В отеле мы прямиком двинулись в ресторан, и там мой сопровождающий заказал самую странную трапезу, которую я когда-либо ела: для начала моллюски, затем фруктовый салат, а на десерт – тыквенный пирог. Я осторожно проглотила моллюска, но тот вызвал приступ тошноты; после испытала шок, обнаружив, что мой салат сладкий; и под конец чуть не подавилась куском странного на вкус пирога. И тут оркестр, до этого исполнявший весёлые мелодии, внезапно заиграл предсмертную песню мадам Баттерфляй, что, очевидно, стало для меня последней каплей, поскольку я не смогла сдержать слёз и, уткнувшись лицом в салфетку, горько заплакала.

"Ох, Графиня, что случилось? Вам не понравился ваш ланч? Или вам слишком жарко? В чём дело?" – вскричал мистер Мидстрим, вскочив, дико порхая вокруг меня и, дабы меня освежить, размахивая салфеткой над моей головой. Но я не могла вымолвить ни слова, и, вероятно, заметив, что все в ресторане на нас пялятся, он, быстро оплатив счёт, вывел меня из отеля обратно к такси.

"Поездка – это то, что вам сейчас нужно, чтоб взбодриться", – оптимистично сказал он, пока мы мчались по улице, но вдруг водитель резко дал по тормозам, из-за чего я больно ударилась головой, тем не менее рассмеявшись, поскольку вспомнила стихотворение, сочинённое моим братом и записанное им в мой альбом, когда я была маленькой:

"Дам совет тебе я в помощь:

Постучись о стену лбом,

И тогда ты сразу вспомнишь —

Любят все тебя кругом".

"Вот видите, – весело воскликнул мистер Мидстрим. – Разве я не говорил, что вы почувствуете себя лучше? А теперь взгляните в окно – это Пятая авеню, самая прекрасная улица в мире, девочка моя, никогда не забывайте об этом!"

Я посмотрела и была разочарована. Почему-то я ожидала, что Пятая авеню будет похожа на очертания Нью-Йорка, увиденные мною с борта корабля, то есть такой же фантастической и нереальной. Но это была всего лишь обычная улица – да, широкая и красивая, однако которая могла бы принадлежать любому крупному городу.

"О, а я-то думала, что все ваши здания полностью сделаны из полированной стали и сияющего белого кирпича", – протянула я со столь явной досадой в голосе, что мистер Мидстрим тут же ожёг меня укоризненным взглядом.

"Я впервые слышу, чтобы кто-то признался, что не считает Пятую авеню самой прекрасной улицей в мире", – заявил он, а затем, очевидно, пресытившись моим обществом, приказал таксисту везти нас на вокзал.

"Я предполагаю, что ваш поезд уже скоро", – сказал он с надеждой, и я кивнула.

На вокзале он купил мне на десять центов конфет и газету, а я, стоя рядом, гадала, внесёт ли он их в "счёт с подробным описанием" для Хайрама. Чуть позже, как раз когда мы уже собирались идти к поезду, объявились мои друзья-репортёры, всё так же ухмыляясь и сдвинув шляпы на затылок.

"Ох, наконец-то вы здесь, – восторженно воскликнула я. – Я так боялась, что вы опоздаете!"

"Не бойтесь, мы никогда и никуда не опаздываем", – весело ответили те, а затем, повернувшись к мистеру Мидстриму, проорали: "Что ж, а вот и мы, ты, старая …" Я точно не помню, произнесли ли они "горилла", "шимпанзе" или что-то в этом роде, но, во всяком случае, то, как они его обозвали, имело отношение к семейству обезьян.

"Да ну! Да ладно!" – вспыльчиво бросил мистер Мидстрим, снова хватая меня за локоть и увлекая к поезду.

"До свидания, Графиня, удачи вам! – закричали газетчики. – И, о, послушайте, мистер, у нас есть полное имя вашего расточительного друга Хайрама, и мы его напечатаем, не сомневайтесь!"

Ворча про них всякие гадости, мистер Мидстрим наконец посадил меня в поезд, и через несколько минут тот понёс мою особу к месту назначения – маленькому городку Рассвет на Среднем Западе.