Всем моим американским друзьям не терпелось узнать результаты моего соглашения с Хипперами, и миссис Стрейкер немедленно решила, что поедет повидаться с ними, предложив взять на себя все необходимые приготовления к моему отъезду. Через два дня она триумфально появилась в моей комнате и поведала, что мои работодатели выдали ей двести долларов, коими она должна оплатить моё путешествие, а также аванс в размере половины моего месячного жалования, чтобы я смогла обновить свой гардероб. После этого моя жизнь превратилась в сплошной водоворот.

Первым делом миссис Стрейкер сходила в кассы "Кьюнард Лайн", забронировав для меня каюту на "Франконии", отправлявшейся 23 июня в свой самый первый рейс. И когда я, широко раскрыв глаза, ахнула: "Что – целая каюта для меня одной, миссис Стрейкер? Но так ли это необходимо?" – она решительно ответила: "Безусловно, да. Ты же знаешь, как важно путешествовать правильно!" И тогда я в порыве чувств обняла её, крепко прижав к себе.

Следующим шагом стало приобретение нескольких нарядов, сшитых на заказ в ателье моей русской подруги мадам Волковой. Серый трикотажный дорожный костюм с серым же шёлковым джемпером в тон, дневное платье из белого муслина, расшитое золотисто-коричневыми цветами, и самое простое, идеально сидевшее на мне вечернее платье из чёрного шёлка – вот те вещи, что я там купила. Позже, в других местах, я приглядела и серую шёлковую шляпку с голубыми лентами, и две пары туфель – серые замшевые и чёрные атласные, – и чулки, и кое-что необходимое из нижнего белья. Я не могла позволить себе купить новое дорожное пальто, так что пришлось довольствоваться уже имевшимся коричневым столь забавной формы, что я была похожа в нём на настольный колокольчик.

Затем мне пришлось обойти всех своих друзей, чтоб попрощаться, и всё это заняло довольно много времени, поскольку у каждого из них имелось что сказать об Америке, независимо от того, бывали они там или нет, и нашлось в запасе множество советов и инструкций. Наконец великий день настал, и когда мои краткие и лёгкие сборы были завершены, я в одиннадцать часов утра выдвинулась из Голдерс-Грин на Юстонский вокзал в сопровождении своей сестры, её мужа и их сына. На вокзале я встретила Софью Дмитриевну Евреинову, любезно пришедшую вместе с другими друзьями меня проводить. В одиннадцать пятьдесят мой поезд тронулся, положив начало моему новому великому приключению – путешествию в Америку, – и я опять махала на прощание небольшой группе на перроне, точно так же, как делала это восемь месяцев назад на Балтийском вокзале, покидая Петроград и Россию и становясь странствующей изгнанницей. И снова, как и в тот раз, почувствовав себя одинокой и несчастной, я вскоре обратилась к своей панацее от всех бед – дневнику – и вот что там записала:

Суббота, 23 июня 1923-го года

"Благослови меня Господь! Только что началась новая глава моей жизни, и я на пути в Америку. Я одна в купе и поэтому комфортно, надлежащим образом поплакала, ни на что не прерываясь. Теперь я больше плакать не в состоянии и поэтому пишу. Я чувствую себя очень сонной – плач на меня всегда так действует, – однако ж не позволю себе заснуть, поскольку желаю смотреть в окно и видеть эту часть Англии. Пока что пейзаж одинаков: пологие холмы, узкие речушки, пастбища, поля и славные коттеджи из красного кирпича, вокруг которых много цветов. Я снова думаю о Нане и снова начинаю плакать. Что бы она сказала, если б прознала, что её Пташка едет учительницей в маленький американский городок, где не знакома ни с одной живой душой? По некоей причине вместо того, чтобы стекать по моим щекам обычным образом, слёзы скапливаются на кончике моего носа и оттуда, превратившись в одну большую каплю, самым унылым образом падают на бумагу …

Вот мы и в Ливерпуле, и поезд крадётся своим путём к причалу, где пришвартована 'Франкония'. 'Красться своим путём' – это абсолютно верное описание продвижения поезда, поскольку он ползёт едва ли быстрее улитки, будто проверяя на ощупь скрипучие рельсы. В действительности перед паровозом идёт человек! Мы тащимся мимо огромных складов, где пахнет кожей, дёгтем и мышами. Потребовалось ровно пятнадцать минут, чтоб доползти до причала. В конце концов мы останавливаемся, и в купе тут же заскакивает носильщик, дабы схватить мои вещи и загадочным образом исчезнуть вместе с ними. Как же, Боже правый, теперь мне их найти?"

Через час на борту "Франконии"

"Что ж, сойдя с поезда, я направилась пешком к 'Франконии', но довольно долго не могла на неё попасть из-за толп зевак, пришедших поглазеть на новый лайнер перед тем, как тот уйдёт в своё первое плавание. В конечном счёте с помощью служащего я поднялась на борт, и меня отвели в мою каюту – Б34. Она истинно, безоговорочно прекрасна! В ней два спальных места, и всё выглядит таким новым и блестящим, и так вкусно пахнет свежей краской. По соседству есть ванная комната – также лично для меня. Обнаружив в каюте свой багаж, я не мешкая достала оттуда святые иконы, фотографии и книги и разложила их на столиках, придав помещению домашний и уютный вид. Это самая красивая комната, которая была у меня за последние годы, и я от неё без ума. Я была так занята распаковыванием вещей, что даже не заметила, как корабль тронулся в путь, поняв это лишь тогда, когда, выйдя на палубу, узрела, что мы уже находились примерно в трёх милях от порта. Поначалу пейзаж был не слишком симпатичным, но теперь стал по-настоящему красив, ведь мы идём вдоль сурового и изрезанного побережья Уэльса с его высоченными скалами. Прогулявшись по палубе, я с другой стороны смогла увидеть только бескрайнюю морскую гладь. Наступила ночь – ясная и сверкающая летняя ночь, – и луна играет в прятки среди облаков. Сейчас мне почему-то пришла на память 'Баллада о Кармильхане' Лонгфелло (сказка музыканта, услышанная в придорожной гостинице)32 – одно из любимых стихотворений моего детства, которое Ольга часто читала мне наизусть. В ту минуту, когда она начинала: 'В Штра́льзунде на Балтийском море …' – я замолкала и в безмолвном ужасе слушала жуткую историю о 'Клабаутермане, морском кобольде'33, пронзительно вскрикивая, когда она доходила до слов:

'Отрадой ему было их терзать,

И днём, и ночью им досаждать,

И до синяков щипать',

– и любезно иллюстрировала это парой красочных щипков в разных частях моего детского тела. 'Возможно, мы тоже увидим корабль-призрак' – думаю я теперь, с тревогой вглядываясь в море, залитое таинственным лунным светом. И эта мысль внезапно заставляет меня дрожать, как когда-то давным-давно, а потому, чтобы отделаться от неё, я перестаю писать и убегаю обратно в свою радостную каюту".

Тем же вечером

"Сейчас я лежу на своей койке и с наслаждением пишу при свете обычной лампы для чтения. Какой комфорт! Вечер выдался необычайно приятным, и я до сих пор радостно похихикиваю. Было забавно готовиться к ужину, мыться в этой чудесной ванной, облачаться в подходящее платье и видеть в большом зеркале, как хорошо я выгляжу. Далее последовал и сам превосходный ужин за должным образом сервированным столом, с очень вкусными блюдами, музыкой и приятными на вид людьми, а после него – чудесный лунный вечер на палубе! Уже много лет я не испытывала ничего подобного и с трудом могу осознать, что всё это не сон. Моё спальное место мягко и удобно, как колыбель, а лёгкое покачивание корабля невероятно успокаивает. Всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой!"

Воскресенье, 24 июня

"Прошлой ночью я спала, и спала, и спала … так, как не спала уже целую вечность – чудесным, непрерывным сном без сновидений вплоть до девяти часов утра. В десять я позавтракала внизу, а сейчас сижу на палубе, любуясь Куинстауном, поскольку на самом деле мы уже в Ирландии и я пропустила множество прекрасных видов из-за своего блаженного забытья. Я слышала, как кто-то за завтраком уверял, что был момент, когда в поле зрения находились оба берега – Англии и Ирландии, – и мне интересно, может ли это быть правдой. На борт поднялось много новых пассажиров, и корабль вновь отправляется в путь. Какая-то женщина кричит, что хочет быть немедленно высаженной на берег, поскольку она не знала, что 'Франкония' совершает свой самый первый рейс, а потому наотрез отказывается продолжать столь рискованное путешествие. Её увещевает один из офицеров корабля, в то же время мягко уводя куда-то внутрь. За ними следует удивлённая толпа, однако я чувствую себя слишком комфортно и счастливо в своём шезлонге, чтоб пошевелиться".

Позже

"С тех пор как мы покинули бухту, мне кажется, что мы бесконечно идём вдоль берегов Ирландии. Раньше я никогда не осознавала, насколько она велика, поскольку всегда думала о ней как о 'просто острове'. Теперь же вижу, что в действительности она маленький континент, и глубоко впечатлена. И ещё одно – она, безусловно, заслуживает своё поэтическое имя 'Изумрудный остров', являясь такой же ярко-зелёной, как Центральная Россия весной.

Ещё я, слегка поисследовав лайнер, обнаружила большой плавательный бассейн и тренажёрный зал со всеми его хитроумными приспособлениями, как то: электрической лодкой, где учатся грести, электрическими лошадьми, велосипедами и прочим подобным. Всё это выглядит крайне забавно, хотя и чуть-чуть по-дурацки, поскольку ряды потрясающих устройств наводят на мысль о парке аттракционов. Снова поднявшись на палубу, я вижу, что мы теперь в открытом море и берег Ирландии едва различим на горизонте. Что ж, сяду в свой шезлонг и напишу об этом, а позже перечитаю".

Итак, часы первого дня текли легко и приятно.

Вскоре я познакомилась со своими соседями по шезлонгу: справа от меня сидели мистер и миссис Уильям Э. Кларк, слева – мистер и миссис Фредерик Т. Во – пожилые пары из Чикаго. Позже мы сошлись с молодой английской четой – Сирилом Мюрреем и его женой, – и их другом, холостяком по имени мистер Янг, и доктором Мейтландом, судовым хирургом, который был поразительно похож на актёра Милтона Силлса. Все они оказались очень милыми людьми, и мы быстро образовали довольно дружную маленькую группу. Тишина и покой моей жизни на борту, прекрасная погода, комфорт моей каюты, превосходная еда, приятное общение с новыми знакомыми – всё это способствовало тому, что мои дни были наполнены счастьем. Это походило на временный штиль в моём преимущественно штормовом существовании, и впервые за много лет я почувствовала себя отдохнувшей и в мире со всем миром. Я забыла, что была бездомной эмигранткой без гроша в кармане, измученной годами страданий и направлявшейся в неизвестность. Изо дня в день я жила настоящим, абсолютно не думая о прошлом и будущем, ненасытно наслаждаясь каждой минутой удовольствия и комфорта наравне со всеми остальными. Моя каюта была моим домом, точно так же, как и для других пассажиров; я ела ту же еду, что и они; у меня был такой же шезлонг, как у них; я купалась в бассейне, играла в сквош, болтала, смеялась и танцевала. И хотя у меня было всего три платья, я всё равно была прилично одета и выглядела столь же ухоженной, как и все прочие дамы. Во всех отношениях моя жизнь ничем не отличалась от жизни попутчиков. За всё было заплачено, и в ту неделю у меня не возникало никаких забот, ни о чём на свете. Никто не знал, насколько я бедна и что направляюсь преподавать французский в маленький городишко на Среднем Западе, где буду обитать в комнатке в пансионе и "не буду столоваться со слугами", – и потому никто не снисходил до меня, никто не жалел меня, никто не сокрушался о моём бедственном положении. Это было таким облегчением просто радоваться жизни, как и все остальные, так что я всегда буду помнить это затишье в моей бурной биографии с благодарностью и вздохом сожаления, что оно прошло так скоро. Я желала бы навсегда остаться на том корабле, как на волшебном острове, где ужасы прошлого забыты, а страдания будущего неизвестны.

В последний вечер на борту, когда мы встали на якорь в Нью-Йоркской гавани до следующего утра, я обошла всё судно, прощаясь с ним, как со старым другом.

Впервые с тех пор, как мы отплыли, я не могла заснуть и допоздна просидела на палубе, полностью осознавая, что "штиль" позади и назавтра мне вновь придётся столкнуться с мрачными реалиями бытия. Где-то вдалеке звучала популярная песня "Мистер Галлахер и мистер Шин", которую я впервые услышала тут, на борту, в самом-самом начале плавания, и она, таким образом, навсегда стала связана с моим первым пересечением Атлантики. Нелепые слова, которые меня ранее так забавляли, внезапно зазвучали печально и даже трагично, и с лёгким уколом боли я обнаружила, что присоединилась к далёкому хору, доносившемуся откуда-то с той стороны воды, и, слегка изменив припев, пела: "Всё закончилось, мистер Галлахер? Без сомнения, мистер Шин".

"Эй, что стряслось? – услышала я вопрос, заданный одновременно двумя встревоженными голосами, и, подняв глаза, увидела чету Мюрреев, обеспокоенно на меня взиравших. – До нас долетело ваше тихое пение, но голос звучал настолько грустно – даже несмотря на то, что вы пели эту дурацкую песню, – что мы были просто обязаны выйти и посмотреть, что с вами не так. Да и видок у вас тоже невесёлый", – продолжили они, садясь по обе стороны от меня и с тревогой вглядываясь в моё лицо.

"Так что стряслось?" – повторила миниатюрная женщина, похлопывая меня по руке, в то время как её муж, очевидно желая подбодрить меня, со смехом крикнул: "Ну, что бы это ни было, это не очень серьёзно! Ведь трудно представить, что кто-то будет переживать за мистера Галлахера и мистера Шина, хотя, похоже, это вы и делали! Вот же потеха!"

И он был прав: это было именно то, что я делала, чуть ли не оплакивая мистера Галлахера и мистера Шина. Как ни странно, эта песня стала частью моей коллекции мелодий, каким-то образом связанных с различными периодами моей жизни, и всякий раз, как я её слышу, даже по сей день, она чуточку ранит, очень живо напоминая мне о том последнем вечере на борту "Франконии".

Изображение океанского лайнера "Франкония" на открытке трансатлантической компании "Кьюнард Лайн".