Каждый новый курс химиотерапии Марины возрождал наши надежды на то, что новое лекарство «перехитрит» коварный рак и вылечит ее. Мне, в отличие от Марины, было намного сложнее придерживаться принципа «живи сегодняшним днем». Тем не менее, если какая-то часть меня и жила в реальности, то другая, иррациональная, пребывала в постоянном ожидании чуда. Меня никогда не покидала надежда. Альтернативы этому просто не существовало. Постоянно пребывать в мрачности в ожидании Судного дня было не в моей натуре. Так как для меня Марина была, так сказать, «чудом во плоти», мое живое иррациональное воображение заставляло меня чаять, что она станет счастливым исключением из жестких правил и законов природы. Всякий раз, когда очередной курс лечения заканчивался и новый агент, используемый на этот раз, показывал многообещающие результаты, я напрочь забывал все намеки Марины на то, что онколог не обещает ничего «сногсшибательного», и убеждал себя, что новое лекарство сможет вытащить Марину из жерновов ничего хорошего не обещавшего недуга.

Что касается Марины, то она продолжала воспринимать свою болезнь философски и избегала разговоров о том, что может произойти с ней в будущем. О смерти она могла говорить только тогда, когда от этого никак нельзя было уклониться. И сознательно, и подсознательно она принадлежала к тому редкому типу людей, которым страх смерти был чужд. Не было ни трагических монологов, ни сцен, демонстрирующих отчаяние, она жила так, словно все, что с ней происходило, она приемлет как свою судьбу. Я часто слышал от нее, что если она не может изменить прошлое и не знает, что произойдет в будущем, то все, что ей остается – это сосредоточиться на конкретном осязаемом сегодняшнем дне ее жизни. Был и такой случай однажды, когда в ответ на мое скептическое замечание относительно текущего курса лечения Марина со свойственным ей чувством иронии, улыбаясь, проговорила: «Я, наверное, очень глупенькая у тебя, но меня вопрос о будущем не очень-то волнует».