Теперь, возвращаясь к событиям того дня, когда Марина сообщила мне, что у нее в левой груди обнаружили опухоль. Через три дня после того, как звонок от радиолога радикально изменил нашу жизнь, мы пошли в больницу, где я работал, для дополнительных процедур.

К тому моменту, когда у Марины во время маммографии продиагностировали опухоль, я уже был на пенсии почти два года. Благодаря этому я мог сопровождать ее на бесконечные визиты к врачам и на всевозможные процедуры. Последующие 13 лет я превратился в ее тень, следуя за нею по пятам по всем мытарствам в мире медицины, вернее, в мире онкологии. С самого начала я понял, насколько важна роль сопровождающего партнера и что наличие этого партнера без сомнения продлевает пациенту жизнь.

Целью нашего прихода в рентгенологическое отделение больницы была процедура, во время которой рентгенолог с помощью флюороскопического контроля подводит так называемый провод локализации к тому месту, где у Марины была обнаружена опухоль. Во время будущей операции по удалению опухоли, благодаря этому проводу, хирургу будет гораздо легче локализовать то место, где он будет удалять опухоль из грудной железы.

Процедуру проводил радиолог лет сорока, приятной внешности, вежливый и дружелюбный. Внешность, однако, бывает обманчива. Понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, что, невзирая на большой опыт, этот милый с виду доктор не обладал способностью сочувствовать пациенту, будто он сам не был человеческим существом, у которого, перефразируя Шекспира, «если уколоть его тело [то в результате, оттуда]… польется кровь». Будучи представителем гуманной профессии, по какой-то известной только ему причине он решил, что процедуру внедрения глубоко в грудь провода локализации можно проводить без местной анестезии.

Марина села на стул, приготовившись к манипуляции. Я стоял рядом, наблюдая за действиями врача. Он заполнил большой шприц раствором и уже был готов ввести в ткань груди длинную иглу, внутри которой находился провод локализации. Не веря своим глазам, я спросил, будет ли он делать местную анестезию перед введением длинной иглы в живой орган тела.

– Да не стоит волноваться, коллега. Я это сделаю быстро и практически безболезненно, так что анестезии не требуется. Зачем волноваться? – заверил меня радиолог с самодовольной улыбкой.

Он почти полностью ввел иглу с проводом внутри глубоко в ткань грудной железы, но тут случилось именно то, чего я так боялся. Обморок. Внезапно Марина побледнела и стала сползать со стула, и, если бы я не подхватил ее, она упала бы на пол. К этому моменту она была без сознания и не отвечала на обращения к ней.

При этом самодовольный радиолог, не признавая своей вины и, тем более, не испытывая никаких угрызений совести, сидел на своем стуле, как будто ничего не произошло, пока мы с двумя медсестрами, присутствующими во время процедуры, подняли Марину с пола и уложили на кушетку. Вскоре обморок прошел, и Марина пришла в себя. Все еще очень бледная, с помощью медсестры и меня она снова села на стул перед флюороскопическим устройством. Без каких-либо извинений или сожалений на этот раз радиолог ввел анестетик, и процедура прошла благополучно.

Хотя радиолог всячески пытался уверить меня, что впервые его пациент теряет сознание во время процедуры за все время его практики, я ему не верил. Позже от других пациентов, прошедших ту же процедуру, я узнал, что радиолог Марины, который не желал тратить время на местное обезболивание пациента, не был исключением в его бесчувственном отношении к тому, что он делает. Если медицина считается гуманной профессией, то врач обязан относиться с уважением к свойственной живому человеку способности реагировать на внешние факторы. Без сомнения, любой врач никогда бы не воздержался от обезболивания близкого ему человека во время подобной процедуры.

Моя сфера профессиональной деятельности была далека от онкологии, и у меня были только общие представления о диагностических возможностях маммографии. Подобно большинству людей, я полагал, что маммография – это надежный диагностический тест, но позже я выяснил, насколько далек я был от истины. На самом деле, маммография – это не более чем скрининг тест (Screening Test), простой диагностический тест, который применяется для исследования большого количества лиц с целью выявления тех, у кого существует высокая вероятность наличия какого-либо заболевания, то есть это тест на отсев. Для идентификации неоплазмы значительно надежней, хотя и дороже ультразвуковое и МРТ исследования. Маммография является самой распространенной формой диагностики, тогда как ультразвуковое исследование и МРТ сканирование используются только при специальных показаниях.

Начиная с 50 лет Марина делала маммографию каждый год, и у нее не находили никаких патологий. Только на ее нынешней маммографии было выявлено онкологическое образование, как мы узнали неделями позже, величины 4–4,5 см в длину. Потом я узнал от онкологов, что это означало, что радиологи пропускали наличие этой злокачественной опухоли при чтении снимков маммографии, по крайней мере, два или даже три предыдущих года. Статистика подтверждает, что, чем менее опытен радиолог, который читает пленки маммографии, тем больше шанс, что он прочтет их неправильно. Неточность чтения маммограмм – факт, настолько распространенный, что это защищает радиологов от наказания за небрежность при установлении диагноза. Столь сравнительно крупный размер опухоли Марины на момент её диагностирования свидетельствовал о том, что она существовала уже как минимум два года, а следовательно, таила в себе большой риск наличия метастазов.

На следующий день Марину обследовал доктор Келлер, один из ведущих хирургов в близлежащей Объединенной больнице. Я хорошо знал, что хотя этого доктора уважали за его профессиональные качества, его умение ладить с людьми оставляло желать лучшего. Однако Марина и я решили вместо того, чтобы концентрироваться на его недостатках, скорее воспользоваться его профессиональной компетентностью.