Мне хотелось взглянуть, успел ли кто-то побывать в особняке после меня. Ли Чен — готовился к финалу? Дорохов — пытался что-то придумать, чтобы выскользнуть из этой ситуации без потерь? Пока шагала, я перебирала в голове факты. Дорохов, Ветров, Лаптев — все они были связаны с несправедливым судом над Ченом Ли. Теперь Лаптев мертв, а это означало, что Чен действительно не остановится, пока не завершит свою месть. Крутовская пока в безопасности — отсиживается в моей конспиративной квартире. Я звонила ей и убедилась в этом.

Я достала из сумочки перчатки и подошла к калитке. Та была приоткрыта и жалобно скрипела на ветру. Я осторожно толкнула ее, и она отворилась с протяжным стоном ржавых петель. Заросшая тропинка вела через одичавший сад к парадному входу. Некогда ухоженные клумбы превратились в переплетение сорняков, а мраморные статуи покрылись слоем мха и птичьего помета.

Массивная дубовая дверь в этот раз была заперта, но боковое окно оказалось разбитым. Я ловко забралась внутрь и через минуту оказалась в просторном холле с мраморным полом и двумя изогнутыми лестницами, ведущими на второй этаж.

Воздух в доме был затхлым, с примесью пыли и плесени. Сквозь грязные окна пробивался тусклый свет, создавая причудливые тени. Я прислушалась. В доме царила тишина. Никого не было. Достав фонарик, я осветила помещение.

Оглядевшись, присела на корточки. Кто-то здесь определенно побывал недавно. На пыльном полу отпечатались едва заметные следы. Причем визитер ходил не один раз. Чен? Возможно, он готовился к финалу? Или Дорохов?

Следы вели через холл в правое крыло дома, где, судя по обстановке, располагались гостиная и столовая. От былой роскоши здесь остались только обветшалые обои с восточными мотивами да пара покрытых пылью мебельных чехлов.

На выцветших обоях виднелись прямоугольные следы — очевидно, от снятых картин или фотографий. Судя по книгам, это была библиотека или кабинет.

Я продолжила осмотр дома. Первый этаж, помимо гостиной и столовой, включал кухню, комнату для прислуги и кладовые. На втором этаже располагались спальни, все с высокими потолками и большими окнами. Следы на пыльном полу привели в самую дальнюю комнату — просторное помещение с выходом на небольшой балкон.

Хозяйская спальня? Меня заинтересовал необычный шкаф у дальней стены. Он выглядел неуместно современным среди антикварной обстановки. Я подошла ближе и провела рукой по его гладкой поверхности. Посветила фонариком и увидела, что шкаф не просто стоит у стены — он встроен в нее. Я попыталась открыть дверцу, но она была заперта.

— Странно, — я постучала по дверце. — Звук какой-то… полый. Потайная комната? Классический тайник для коллекции. Вопрос в том, как его открыть.

Я осмотрела шкаф со всех сторон, ища механизм или скрытую кнопку. Ничего. Выломать дверцу? Пожалуй, не вариант. Шумно, пыльно, да и я все-таки не Рэмбо. В таких случаях механизм часто прячут отдельно от самого тайника.

Я простучала стену, и в одном месте звук был явно другим. Сняв перчатку, я нажала на выпуклый элемент лепнины, и он поддался. Раздался тихий щелчок, и дверца шкафа слегка приоткрылась.

— Вуаля, — улыбнулась я и потянула дверцу на себя. — Ну посмотрим, что тут прячут.

За шкафом оказалась небольшая комната — примерно три на четыре метра, без окон, с низким потолком. Луч фонарика выхватил пустые стеллажи, покрытые пылью, и несколько упаковочных коробок в углу.

— Похоже, коллекция давно вывезена, — задумчиво проговорила я. — Но не вся.

В дальнем углу комнаты, на маленьком деревянном постаменте, стояла фигурка Будды размером с ладонь. Рядом с ней лежал свиток с китайской каллиграфией.

Я медленно подошла и осветила фигурку фонариком. Золотистая статуэтка выглядела довольно старой, с патиной времени на металле. Будда с умиротворенной улыбкой сидел в позе лотоса. Подлинник?

Интересно, что она не пыльная, в отличие от всего остального. Кто-то недавно ее сюда поставил.

Я сфотографировала фигурку и свиток, прежде чем рассмотреть их ближе. Свиток оказался новым, с каллиграфически выведенными иероглифами.

— Жаль, что я не говорю по-китайски, — вздохнула я. — Впрочем… Разберусь.

Выйдя из потайной комнаты, я аккуратно захлопнула дверцу и продолжила осмотр дома. В мансарде обнаружились следы недавнего пребывания человека: брошенный спальный мешок, остатки еды, пустые бутылки с водой. Недешевые упаковки от еды. Протеиновые батончики, минеральная вода в стеклянных бутылках. Не похоже на меню бродяги. Чен готовил финальный акт своей мести? Он ничего не говорил о том, что будет в этом доме. Впрочем, я и не спрашивала.

Наконец я спустилась в подвал. Здесь запустение было еще более заметным: грязь, паутина, запах сырости. Осветив фонариком стену, я замерла.

Вся стена была исписана каллиграфическими иероглифами. Они складывались в какой-то орнамент, напоминающий лабиринт или мандалу. В центре композиции виднелась фотография: молодая женщина славянской внешности, улыбающаяся в камеру. Перед фотографией лежали засохшие цветы и выгоревшие свечи. Алтарь?.. Мать Чена, Марина Лян?

Цвет орнамента на стене меня чем-то насторожил. Добыв из кармана пакетик для вещдоков, я осторожно сковырнула несколько чешуек краски. Сфотографировала изображение. И только убрала пакетик в карман, как замерла.

Я вздрогнула, заслышав легкие шаги за спиной, и стремительно рванула из кобуры пистолет.

— Это нечто личное, — раздался спокойный голос.

Я резко обернулась. В дверях подвала стоял пожилой китаец — элегантный мужчина лет шестидесяти в строгом темном костюме. Его лицо было спокойным, но глаза смотрели настороженно.

— Ли Чжан, — я сразу узнала антиквара.

— Татьяна Иванова, — кивнул он. — Не беспокойтесь, я не собираюсь нападать или звать на помощь. Я просто пришел почтить память невестки, жены брата.

— Все в порядке, — сказала я, обращаясь к антиквару. — Я не собиралась тревожить это место. Просто расследую одно дело.

— Связанное с моим названым сыном. — Ли Чжан прошел мимо к алтарю и поклонился фотографии. — Я знаю. Он предупредил меня, что вы можете появиться здесь.

— Вы поддерживаете контакт с Ченом? — спросила я, наблюдая, как старик зажигает свечу перед фотографией.

— Конечно. — Ли Чжан достал из кармана небольшой ароматический стержень, зажег его от свечи и воткнул в специальную подставку. — Он мой родной человек. Его план… был нашим планом на протяжении десяти лет.

— И вы знаете о его намерениях? — я сделала шаг вперед. — О мести?

— О справедливости, — поправил меня Ли Чжан. — В нашей культуре есть понятие «бао чоу» — это не просто месть, это восстановление баланса. Когда несправедливость слишком велика и официальный закон не может ее исправить, наступает время личного возмездия.

— И вы считаете, что отравление людей — это справедливость? — интересовалась я.

Все-таки этот вопрос меня тревожил. Возможно, Лаптева отравил Дорохов… или кто-то еще из его подельников, например. А возможно, и Ли Чен. Тот, помнится, отказался ответить на прямой вопрос, заданный мной.

— Вы имеете в виду Игоря Лаптева? Реставратора, который помог Дорохову сфабриковать доказательства? Который подтвердил под присягой, что древние свитки, которые Чен просто скопировал для учебной работы, являются подлинниками, украденными из национального музея?

Глаза старика сверкнули.

— Да, это было справедливо. Более того, это было милосердно. Смерть от биортутного сульфида быстрая и безболезненная, в отличие от десяти лет заключения, которые пережил мой сын. Только Чен в этом не виновен.

Я внимательно смотрела на Ли Чжана. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась боль, накопленная за годы.

— Расскажите, что произошло, — попросила я мягко. — С самого начала.

Ли Чжан помолчал, глядя на фотографию женщины. Затем кивнул.

— Пойдемте наверх. Здесь слишком сыро для долгого разговора.

Мы поднялись в бывшую гостиную. Ли Чжан расчистил от пыли подоконник и сел, глядя на заросший сад.

— Десять лет назад мой племянник оканчивал аспирантуру в Шанхайском университете, — начал он. — Его диссертация была посвящена техникам копирования древних рукописей. Он был талантлив, его работы было трудно отличить от оригиналов даже опытным экспертам.

Старик вздохнул.

— Мой брат Чжоу Лян жил в России — у него была русская жена, Марина. И он попросил Чена помочь ему с оценкой коллекции, которую собирался представить в среде тарасовских любителей восточных редкостей. Чжоу был уважаемым коллекционером восточного искусства, и его репутация росла. Когда он прибыл в Тарасов, я и подумать не мог, какую цену придется заплатить за этот путь. Дальше все пошло не так, — продолжил Ли Чжан, опуская взгляд на свои руки. — Чен обнаружил, что среди свитков есть две копии, выдаваемые за подлинники. Он хотел защитить их как учебные образцы, но, когда дело дошло до суда, Дорохов и Ветров обвинили его в подделке и контрабанде — так что даже моя защита и ходатайства Лаптева ни на что не повлияли.

Ли Чжан сделал паузу, и в тишине я уловила, как за окном тихо шуршат листья.

— Сначала реставратор Лаптев заявил, что это копии. Но потом признал за подлинники, незаконно вывезенные из Китая. Это был удар ниже пояса.

Он встал и подошел к старинному зеркалу, исписанному временем, где в легком расплывчатом отражении виднелись мы вдвоем.

— Моего брата осудили за незаконный ввоз в Россию культурных ценностей, его сына — за мошенничество. Жена брата не вынесла этой несправедливости, — тихо сказал Ли Чжан. — Ее смерть стала началом пути, который теперь завершает Чен.

Я сжала кулаки: годами сдерживаемый гнев Чена теперь обрел форму ритуала. Но одно я знала точно — без признания Дорохова и Ветрова никакого реального возмездия не будет.

— Что же теперь? — спросила я. — Вы с ним еще разговаривали?

— Да, — кивнул старик. — Чен вернулся сюда буквально вчера. Он оставил в потайном шкафу эту фигурку Будды и свиток, который вы нашли. На свитке — текст: заклинание «Бао Чоу», ритуал призыва правды. Сегодня он попросил Дорохова прийти сюда и намерен представить ему эти доказательства.

Это я уже знала. И время финала все приближалось.