простираясь над ним, над горизонтом дальнего берега, какой-то слабый, бледнее бледного солнечного света, падающий в золоте вместе с его клубящимся туманом, затем высоко вверху, просто чистая синева чистого неба, повторяющиеся скопления белых облаков, следующих друг за другом, соответственно, тогда, примерно двенадцать слоев, расположенных друг над другом: и с этими примерно двенадцатью слоями, расположенными друг над другом, с этими грубыми двенадцатью мертвенными параллелями, брошено туда вниз, как можно грубее: Это твой Космос, это Полное, Целое, примерно в двенадцати цветах: ВСЕ, от Кинцля — и вот — он стоит, переступая с одной ноги на другую в ряду, — это твое.

Перед ним трое, и теперь он просто не верит своим глазам, такой медлительности не может быть, старик, железнодорожный чиновник, продающий билеты за окном, отсюда он прекрасно видит, замедляет процесс всеми мыслимыми способами, после того как пункт назначения был объявлен, он неоднократно переспрашивает для подтверждения, Морж, в самом деле? Нион, да? Что ж, это замечательно, желаю вам всего наилучшего, это действительно обещает быть приятной поездкой, так что вам нужен билет до Селиньи, верно? Могу я спросить, в каком классе вагона желает ехать господин? Первый класс, это просто чудесно, демонстрация поистине превосходного вкуса, и я могу заверить вас, что это будет исключительно удобно, так что, Морж? Нион? Селиньи? Лозанна? словом, так продолжается до самого верха очереди, самыми окольными путями, снова и снова приводя к полной остановке каким-нибудь осторожным вопросом или излиянием глупостей, вдобавок к этому, как теперь понимает Кинцль, краснея от ярости, люди, стоящие перед ним, даже явно наслаждаются и ценят это, какой милый старичок, замечает кто-то с билетом в руке, отворачиваясь от стойки, проходя мимо Кинцля — этого болтливого болвана, он качает головой в недоумении, да, Морж, громко бормочет он себе под нос, да, Нион, да, да, Селиньи и Лозанна, разве вы не слышите, любезный, что они говорят? — Морж,

Ньон, Селиньи, да отдайте им уже билеты, это должно быть вашей заботой, к чёрту всё это, и он бросает всё это в благоразумную тишину, никто не реагирует, все стараются сделать вид, будто ничего не слышали, и как будто они даже не понимают, почему месье Кинцль так нетерпелив, ведь до отправления поезда наверняка ещё много времени, и уж точно не прошло и трёх минут с тех пор, как он встал в очередь, они не понимают, но они даже не осмеливаются по-настоящему задуматься об этом, чтобы что-нибудь не отразилось на их лицах, потому что месье Кинцль кажется неизменно и невыразимо опасным, взгляды отведены, глаза опущены, потом лёгкий кашель или два, потом даже этого нет, только тишина, и терпеливое ожидание, и какое-то общее согласие и прощение —

что просто бесит его, Кинцля, еще больше — за всех

знает

что

случилось

вчера,

что

Мадемуазель Огюстин Дюпен, бывшая натурщица господина Кинцля из трущоб, умерла, и они знают, что могла выстрадать эта бедная дама, и что, должно быть, страдал сам господин Кинцль, и как великодушно он вел себя с этой бедной изгоем, он, знаменитый художник города, который за какие-то пару лет стал миллионером, обеспечивая ее всем самым лучшим, сидя каждый день — и по целым часам! — у постели умирающей, тем самым доказав свою сильную, верную натуру, ибо он, конечно, ни в коем случае не покидал ее, ту, которая в его былой нищете была не только его образцом, но и в самом интимном смысле этого слова его спутницей, более того, матерью их маленького мальчика, словом, город знал все, но все о событиях вчерашних и о событиях, которые вчера происходили, и, конечно, здесь, среди людей, ожидающих билет, ситуация не была иной, они, однако, также осознавали и хорошо знали, что лучше не противостоять его неистовой натуре, а именно, что он все больше давал знать о своей неспособности справиться со своей болью, и одного неподходящего слова было бы достаточно, и

он может просто броситься на одного из них, и в конце концов из нынешнего господина — богатого и достойного художника — вырвется прежний невоспитанный, неряшливый бродяга из Берна, столь же знакомый всем.

Августин и Валентин, эхом отзывается это в его голове, и он не может выбросить из головы ту картину Женевского озера, которая возникла раньше, картину, еще не имеющую названия, но законченную на днях: навязчиво преследуемая последовательность, он не может выбросить из головы эти двенадцать навязчивых параллелей, и во внезапном ужасе от смежности он говорит себе, что позже... позже, вместо желтого, внизу будет гореть металлический матовый сине-зеленый, затем брызнуть УЖАСНЫМ количеством охры, коричневого и багряного, и на небо тоже, так что оно будет пылать и охрой, и мертвым багряно-коричневым, только наверху останется какая-то сероватая зловещая синева; затем горный хребет на противоположном берегу должен ярко гореть темным мертвенно-голубым, окончательно синим цветом, потому что в конце концов эта картина должна засиять, должна пылать, должна гореть, и затем внезапно во вспышке он видит себя в поезде, который везет его в Веве: где-то между Нионом и Роллем он вдруг замечает там внизу, из окна хорошо натопленного вагона, оборванную фигуру, борющуюся с сильным ветром, его самого в 1880 году, идущего со всеми завершенными им картинами на спине и под мышкой в Морж, чтобы продать их, и вот в буре появляется побитая, лохматая собака; ветер дует ему навстречу, все еще в основном с озера, и он обрушивается на них снова и снова; и до Моржа пешком еще очень далеко, на дворе 1880 год, и он голоден, а рядом с ними бежит поезд из 1909 года, собака бежит за грохочущими колесами и лает, поезд исчезает из виду, как недостижимый сон, в котором он через мгновение займет свое место в одном из купе второго класса, и исключительно с правой стороны у окна, потому что хочет видеть озеро, ничего

только не озеро, ибо, право же, как никогда прежде, он хочет только видеть это озеро, как это озеро наполняет свое огромное пространство, с довольно узким берегом здесь внизу, и довольно узким берегом там, по ту сторону, а наверху, все это огромное небо, — если бы только ему удалось выгнать из головы эту гнилую паршивую собаку, бормочет он себе под нос, но на этот раз так громко, что все стоящие вокруг него ясно понимают его слова, хотя и не знают, что думать о господине Кинцле, который теперь хочет избавиться от какой-то собаки, которая не двигается с места, он напрасно пинает ее, она никак не оставляет его в покое, она все идет и идет, раздраженно говорит Кинцль, просто тащась рядом с ним, как будто во всей этой преданности есть какой-то смысл.

Он холоден, говорят они, отвратителен и бесчувствен, он слышал это сотни и сотни раз, что он суров, и беспощаден, и жесток, и бесчувствен, и развратен, однако этим они только выдают — он делает шаг вперед, — что они боятся его, потому что это действительно ужасно, когда им приходится сталкиваться с тем фактом, что он здесь, тот, кто посреди вечной смерти и в величайшей нужде должен был вырваться в действительно суровый, беспощадный, бесчувственный и развратный мир, с этим действительно неопровержимым желанием в нем, чтобы наконец кто-то мог сказать что-то об истине, но что это за утверждение — он холоден, и отвратителен, и бесчувствен!

и его разум снова наполняется яростью, и теперь он тот, кого назвали бы отвратительным и бесчувственным! именно его, которого можно было бы назвать фанатиком реальности, если вообще можно назвать; но не холодным и бесчувственным, нет, не это; в гневе он начинает нетерпеливо дергать себя за бороду перед окошком билетной кассы, никто никогда туда не доберется, никогда не доберется до того, чтобы понять, понимает только Валентин, никто — только Валентин, и только Валентин

— понимает, что он так одержимо ищет, и никто не может сказать, что он бесчувственный, потому что это было

именно то, что было так невыносимо в его ужасной жизни, что он не был жестоким, но все было — от Женевы через Берн и вплоть до Цюриха — именно он преодолевал все с величайшей чувствительностью, потому что он один имел сердце, и этим сердцем он смотрел на пейзаж, и он смотрит на него также и сейчас, и именно этим сердцем он видит сейчас, что все сплетено воедино: земля с водой, вода с небом, и в землю и воду и небо, в этот неописуемый Космос вплетено и наше хрупкое существование, но только на одно мгновение, которое невозможно проследить, затем, уже, его больше нет, оно исчезает навечно, безвозвратно, как Августин и все, чем был Августин вчера, ничего больше не остается, только и исключительно пейзаж; в его случае, затем звучит гудок локомотива со стороны путей, и с этим эта линия, где перед ним только женщина в шляпе, внезапно ускоряется; он снова говорит вслух сам с собой, в его случае остается Женевское озеро, лежащие монументальные полосы в мертвом синем пространстве, Великое Простор, эти два слова начинают стучать в его голове, точно так же, как, через мгновение, колеса под вагоном, отъезжающим от Женевского вокзала: монументальное, непостижимое, Великое Простор, которое включает в себя все, высшая картина которого, конечно же, прямо здесь перед ним, и он напишет ее, он наконец подойдет к билетной кассе — он зайдет так далеко, он бросает, с двумя безумно горящими глазами, явно испуганному пожилому железнодорожному чиновнику, что он хочет билет второго класса до Веве; он уже знает, какое название он даст картине с изображением озера, законченной не так давно, он уже знает, что как только он вернется от Валентина, его первым делом будет пойти в мастерскую, снять картину с мольберта и записать на листке бумаги, и, наконец, прикрепить к обороту картины те несколько слов, которые он не может выразить точнее, чем сказать, что он, Освальд Кинцль, находится в путешествии, путешествии в

правильное направление, всего несколько слов, а именно «Fomenrytmus der Landschaft», отсюда и самое подходящее возможное выражение для картины, чтобы она не просто имела название, но и в свойственной ему лаконичной форме давала миру знать, поскольку это может быть любопытно, давала миру знать, кем он был, что он за личность, на чьем надгробии однажды будут написаны слова: Освальд Кинцль, швейцарец.

OceanofPDF.com

987

ВОССТАНОВЛЕНИЕ

СВЯТИЛИЩА ИСЭ

Он не сказал: «Я Кохори Кунио», он даже не поклонился в ответ и не принял рукопожатия, предложенного одним из них, он довольно долго молчал, просто слушал, точнее, слушал с едва скрываемым нежеланием до конца их рассказа о том, почему они здесь, в Дзингу Сити, кто они и чего хотят; затем он сообщил им, что относительно упомянутого ими имени, госпожи Бернард, хотя он и знает, кто она, отсюда и из Гарварда, в отношении их просьбы он не может сказать ни «да», ни «нет», поскольку этот вопрос не входит в его компетенцию; он уже давно — и здесь он повторил эти слова очень многозначительно, подчеркнув «очень давно» — не работал в Департаменте по связям с общественностью; затем, с недружелюбной гримасой, он дал им понять, что он ни в малейшей степени не желает обсуждать свое теперешнее положение с двумя незваными гостями, более того, он вообще не желает ни о чем с ними говорить, и не желает иметь с ними никаких дел, он нисколько не желает вмешиваться в разговор с двумя иностранцами, он уже даже жалел, что ему пришлось спуститься из кабинета Дзингу сюда, в общественную часть Найку, словом, он намеренно вел себя недружелюбно, чтобы унизить их, и немного угрожающе также, как будто хотел дать им понять, что будет лучше, если они откажутся от своего плана; Если бы они продолжали свою просьбу, они бы везде встретили отказ, даже если бы они подали официальное заявление, скупую рекомендацию, которой он хотел бы завершить этот унизительный для него разговор, они бы получили от Департамента по связям с общественностью Дзингу Ситио исключительно один и только один ответ: отказ в самых решительных выражениях, и они

не стоило даже рассчитывать на что-то иное, Дзингу Ситио и эти двое просто не подходили друг другу, им следовало бы оставить даже попытки, им следовало бы покинуть Найку, и в особенности им следовало бы перестать пытаться представить своё присутствие, столь неуместное здесь, во всё новом и новом свете, так что, право же, он опустил уголки губ и посмотрел куда-то в высоты над лесами Найку, как они могли вообразить, что могут просто так появиться здесь, приставать к нему, доставлять ему неудобства, спускаясь из его кабинета и спрашивая разрешения, в районе парковки перед зданием Ситио, принять участие в 71-й перестройке святилища Исэ, в церемонии, известной как Мисома-Хадзимэ-сай, и во всём остальном, как могло прийти в голову европейскому начинающему архитектору и японскому дизайнеру тканей Но, как они себя называли, что они вообще могут ступить на самое священное место во всей стране, он прекрасно видел, его презрительный взгляд предложил, оглядываясь вокруг со все возрастающим раздражением, что же это за люди такие: люди, которые ни одеждой, ни осанкой, ни манерой говорить, ни манерами не подходили, ни по своему социальному положению не были приемлемы, и, в особенности, способ, которым они передали свою просьбу, возмутил его, так что, пока они пытались со все более подобострастным поведением и все более смиренными словами обратить вспять направление своей случайной аудиенции, теперь уже совершенно безнадежной, Кохори Кунио просто оставил двух просителей там; они стояли довольно долго, совершенно ошпаренные, не в силах даже пошевелиться, этот прием так застал их врасплох, потому что, хотя они и подозревали — главным образом японский друг, — насколько сложно будет получить генеральный мандат от Дзингу Ситио, хотя они подозревали, что возникнут серьезные препятствия, они — по крайней мере гость из Европы —

не подозревали, что их первая попытка закончится таким фиаско, не говоря уже о том, что так называемый разговор, который

произошло с Кохори-саном, который исключил даже возможность того, что он когда-либо снова будет общаться с ними, ни лично, ни письменно, так что они покинули общественное место Найку, опустив головы и со скоростью бегущих людей, и им даже не хотелось искать самое важное для них место в Найку, в этом священном лесу, они просто бродили там снаружи, по улицам Исэ, они повесили головы и по разным причинам не произносили друг другу ни единого слова, таким образом прошел час, прежде чем они смогли вернуться к главному входу, чтобы на этот раз пойти по тенистой грунтовой тропинке, ведущей между величественными деревьями, по крайней мере, до центра главного святилища, чтобы взглянуть на хондэн — точнее, на то, что их больше всего интересовало — так называемый кодэнчи, огороженное пустое пространство в непосредственной близости от хондэна, которое двадцать лет назад служило местом расположения старого хондэна, но с момента сноса и полного удаления хондэн двадцать лет назад, теперь, следуя условиям, был усеян и полностью выровнен, как и другие второстепенные святилища в этом священном лесу, грубо отесанными кусками белого известняка; они все равно хотели увидеть место, которое — как японец сформулировал это своему западному другу — было отражением хондэна, но без самого хондэна, потому что в Исэ, в двух святилищах этого небольшого города, то есть в лесах Найку и Гэку, в непосредственной близости от каждого значительного комплекса зданий, как бы прижимаясь к существующей группе зданий, находится пустое пространство точно такого же размера, как и в существующей группе зданий, пустые участки стоят рядом с комплексами зданий, покрытые белыми камнями, нарезанными на куски размером с кулак, и они буквально сияют в чистом лунном свете двадцать лет: группа зданий, пустое место, пустое место, группа зданий, так все и происходило здесь, в Исэ, со времен указа Тэмму,