László Krasznahorkai
СЕЙОБО
ТАМ НИЖЕ
Либо уже ночь, либо нам не нужен свет.
— Телониус Монк — Томас Пинчон
СОДЕРЖАНИЕ
1
Камо-Хантер
2
Изгнанная королева
3
Сохранение Будды
5
Христо Морто
8
На Акрополе
13
Он встает на рассвете
21
Убийца родился
34
Жизнь и творчество мастера Иноуэ Казуюки
55
Il Ritorno in Perugia
89
Дистанционный мандат
144 Что-то горит снаружи
233 Куда вы будете смотреть
377 Частная страсть
610 Просто сухая полоска в синем небе
987 Восстановление святилища Исэ
1597 Зеами уходит
2584 Крики под землей
СЕЙОБО ТАМ НИЖЕ
1
КАМО-ХАНТЕР
Все вокруг движется, как будто это единственный раз и только один раз, как будто послание Гераклита пришло сюда каким-то глубоким течением, из далей целой вселенной, несмотря на все бессмысленные препятствия, потому что вода движется, течет, прибывает и ниспадает; время от времени колышется шелковистый бриз, горы дрожат в палящем зное, но и само это тепло движется, дрожит и вибрирует на земле, как и высокие разбросанные острова травы, травы, травинка за травинкой, в русле реки; каждая отдельная мелкая волна, падая, перекатывается через низкие плотины, а затем каждый немыслимый мимолетный элемент этой спадающей волны и все отдельные отблески света, вспыхивающие на поверхности этой мимолетной стихии, эта поверхность внезапно возникает и так же быстро рушится, со своими каплями света, гаснущими, сверкающими и затем разбегающимися во все стороны, невыразимыми словами; собираются облака; беспокойное, резкое синее небо высоко вверху; солнце сконцентрировано с ужасающей силой, но все еще неописуемо, простираясь на все мимолетное творение, безумно яркое, ослепительно сияющее; рыбы, лягушки, жуки и крошечные рептилии находятся в реке; машины и автобусы, от номера 3, идущего на север, до номера 32
до цифры 38, неумолимо ползут по дымящимся асфальтовым дорогам, проложенным параллельно по обеим набережным, затем быстро движущиеся велосипеды под волнорезами, мужчины и женщины, прогуливающиеся вдоль реки по тропинкам, которые были построены или выгравированы в пыли, и заграждающие камни, также уложенные искусственно и асимметрично под массой скользящей воды: все в игре или живет, так что вещи происходят, движутся вперед, мчатся вперед, погружаются, поднимаются, исчезают, снова возникают, бегут, текут и мчатся куда-то, только он, Ооширосаги, совсем не движется, этот огромный снежный
Белая птица, открытая для нападения всех, не скрывающая своей беззащитности; этот охотник, она наклоняется вперед, ее шея складывается в форме буквы S, и она вот вытягивает свою голову и длинный твердый клюв из этой формы и напрягает все, но в то же время она напрягается вниз, ее крылья плотно прижаты к телу, ее тонкие ноги ищут твердую точку под поверхностью воды; она устремляет свой взгляд на текущую поверхность воды, на поверхность, да, в то время как она видит, кристально ясно, то, что лежит под этой поверхностью, внизу в преломлении света, как бы быстро оно ни прибыло, если оно действительно прибыло, если оно окажется там, если рыба, лягушка, жук, крошечная рептилия прибудет с водой, которая булькает, когда поток прерывается и снова вспенивается, одним единственным точным и быстрым движением птица ударит клювом и поднимет что-то вверх, даже невозможно увидеть, что это такое, все происходит с такой молниеносной скоростью, это невозможно увидеть, только узнать, что это рыба — амаго, аю, хуна, камоцука, мугицуку или унаги или что-то еще — и вот почему она стояла там, почти посреди реки Камо, на мелководье; и вот оно стоит, в едином времени, неизмеримое в своем течении, и все же, вне всякого сомнения, существующее, единое время, не идущее ни вперед, ни назад, но просто кружащееся и никуда не движущееся, словно непостижимо сложная сеть, заброшенная во время; и эта неподвижность, несмотря на всю ее силу, должна быть рождена и поддерживаться, и было бы уместно схватить ее одновременно, но именно это, это одновременное схватывание, не может быть осознано, поэтому оно остается невысказанным, и даже вся полнота слов, которые хотят ее описать, не появляется, даже отдельные слова; и все же птица должна опереться на один-единственный момент сразу и, делая это, должна воспрепятствовать всякому движению: совсем одна, в самой себе, в безумии событий, в самом центре абсолютного, кишащего, кишащего мира, она должна остаться там, в этом изгнанном моменте, так что этот момент как бы смыкается над ней, и тогда
мгновение закрывается, чтобы птица могла замереть своим белоснежным телом в самом центре этого яростного движения, чтобы она могла запечатлеть свою неподвижность против ужасных сил, обрушивающихся на нее со всех сторон, потому что лишь гораздо позже она снова примет участие в этом яростном движении, в тотальном безумии всего и тоже двинется в молниеносном ударе вместе со всем остальным; но сейчас она остается внутри этого охватывающего мгновения, в начале охоты.
Она происходит из мира, где правит вечный голод, поэтому утверждать, что она охотится, означает, что она участвует во всеобщей охоте, ибо повсюду вокруг каждое живое существо нападает на свою предписанную добычу в вечной охоте: нападает на нее, нападает на нее, приближается и хватает ее, хватает ее за шею, ломает ей позвоночник или ломает ее пополам, затем щиплет ее, обнюхивает ее, облизывает ее, прокалывает ее, сосет ее, опустошает ее, обнюхивает ее, кусает ее, глотает ее целиком и так далее; поэтому и птица пребывает в неисчерпаемости охоты, принужденная к цели охоты, потому что таким и только таким образом она может получить пропитание в этом вечном голодании, в обязательной охоте, распространяющейся соответственно на всех: охота здесь исключительно, или, скорее, в этом особом случае, обогащена также и другим значением —
как птица занимает свое место, то есть как она опускает ноги в воду и, так сказать, застывает: значение, которое это слово обычно не передает, и поэтому, цитируя знаменитые три предложения Аль-Захада ибн Шахиба, теперь с большей сложностью: «Птица летит домой по небу. Кажется, она устала, у нее был трудный день. Она возвращается с охоты, на нее охотились»; что ж, нам нужно как-то это изменить, немного сместив акцент; что хотя у нее была прямая цель, у нее не было отдалённой, она существовала в пространстве, в котором любая отдалённая цель, любая отдалённая причина были по сути невозможны, тем не менее, делая тем плотнее переплетение
непосредственные цели и причины, из-за которых он был отброшен и от которых однажды он обязательно погибнет.
Однако его единственный естественный враг — человек.
— существо, изгнанное в повседневные чары Зла и Лени там, на набережной, — не наблюдает за ней, как по тропинкам, выгравированным в пыли по обе стороны русла реки прямо сейчас, оно идет, бегает трусцой, едет на велосипеде домой или от нее, или, соответственно, просто сидит на скамейке, проводя там свой обеденный час со своими нигири — то есть рисовыми треугольниками, завернутыми в водоросли, купленными в ближайшем 7-Eleven, — не сейчас оно ее наблюдает, не сегодня; может быть, завтра или в другое время, если будет какая-то причина; но даже если бы кто-то смотрел, птица даже не обратила бы на нее особого внимания, она привыкла к людям на набережной, так же как они привыкли к большой птице, стоящей посреди мелководной реки; Сегодня, однако, этого не происходит ни на одной из сторон реки, никто не обращает внимания на другую, хотя кто-то мог бы заметить, что вот она, посреди Камо, вода почти доходит ей до колен, отсюда и действительно довольно мелкая плотина, усеянная небольшими травянистыми островками, отсюда и действительно своеобразная, если не самая причудливая река на земном шаре, и птица просто стоит, не шевелясь, ее тело вытянуто вперед, ожидая ошеломляюще долгие минуты дневной добычи, вот уже десять минут, затем проходит еще полчаса; в этом ожидании, внимании и неподвижности время жестоко тянется, и все же она не двигается, стоит точно так же, в точно такой же позе, ни одно перышко не дрожит, она стоит, наклонившись вперед, ее клюв согнут под острым углом над зеркалом журчащей воды; никто не смотрит, никто не видит его, и если его не видно сегодня, то его не видно целую вечность, невыразимая красота, с которой он стоит, останется скрытой, неповторимое очарование его царственной тишины останется невоспринятым: здесь, с ним, среди Камо, в этой неподвижности, в этом снежном
белая напряженность, что-то теряется, даже не имея возможности появиться, и не будет никого, кто засвидетельствовал бы признание того, что именно оно придает смысл всему окружающему, придает смысл вращающемуся, бурлящему миру движения, сухому, палящему зною, вибрациям, каждому кружащемуся звуку, запаху и картине, потому что это совершенно уникальная особенность этой земли, непреклонный художник этого пейзажа, который в своей эстетике непревзойденного
неподвижность,
как
то
выполнение
из
непоколебимое художественное наблюдение возвышается раз и навсегда над тем, чему оно придает смысл, возвышается над ним, над неистовой кавалькадой всех окружающих вещей и вносит своего рода бесцельность — и прекрасную —
над локальным смыслом, пронизывающим все, а также над смыслом собственной актуальной деятельности, потому что какой смысл быть красивым, особенно когда это всего лишь белая птица, стоящая и ожидающая, когда что-то появится под поверхностью воды, что она затем пронзит своим безжалостно точным клювом и волей.
Всё это происходит в Киото, а Киото — Город Бесконечного Поведения, Трибунал Приговорённых к Правильному Поведению, Рай Поддержания Правильного Отношения, Исправительная Колония Бездействия. Лабиринт этого города возникает из лабиринта Поведения, Поведения, Отношения, из бесконечной сложности условий сродства с вещами. Нет дворца и сада, нет улиц и внутренних пространств, нет неба над городом, нет природы, нет момидзи, окрашивающихся осенью в багрянец в далёких горах, окружающих и обнимающих город, или жемчужницы во дворах монастыря, нет сети сохранившихся шёлкоткацких мастерских Нисидзин, нет квартала гейш с Фукудзуру-сан, спрятанным рядом со святилищем Китано-Тэнмангу; нет Кацура Рикю с его чистой архитектурной дисциплиной, нет Нидзё-дзё с блеском картин семьи Кано, смутного воспоминания о мрачной обстановке Расёмона; нет
милый перекресток Сидзё-Каварамачи в центре города сумасшедшим летом 2005 года, и нет очаровательной арки Сидзёбаси — моста, ведущего в вечно элегантный и загадочный Гион, — и нет двух очаровательных ямочек на личике одной из танцующих гейш Китано-одори: есть только Колоссальное Скопление Условий, этикет, который функционирует надо всем и распространяется на все; этот порядок, который, однако, не может быть полностью постигнут человеком, эта Тюрьма Сложности — одновременно неизменная и изменчивая — между вещами и людьми, людьми и людьми, и, более того, между вещами и вещами, ибо только так, посредством этого, может быть даровано существование всем дворцам и садам, улицам, выровненным в сетчатом узоре, и небу, и природе, и кварталу Нисидзин, и Фукудзуру-сан, и Кацура Рикю, и месту, где был Расёмон, и тем двум очаровательным ямочкам на маленьком личике гейши Китано-одори, когда эта гейша, рожденная для очарования, отводит веер от своего лица всего на долю мгновения, чтобы все могли увидеть
— но на самом деле только на одно мгновение — эти две вечно прекрасные ямочки, эта непосредственная, чарующая, пленительная и развращающая улыбка перед публикой, состоящей из низких взглядов грязных богатых покровителей.
Киото — это город бесконечных аллюзий, где ничто не идентично себе и никогда не могло быть идентичным, каждая отдельная часть указывает назад к великому коллективу, к некой несохраняемой Славе, откуда берет начало ее собственное сегодняшнее «я», Слава, которая существует в туманном прошлом или которую создал сам факт прошлого, так что ее даже невозможно уловить в одном из ее элементов или даже увидеть ее в чем-то, что есть здесь, потому что тот, кто пытается заглянуть в город, теряет даже самый первый его элемент: кто, как и посетитель, сошедший на монументальной станции Киото с высокоскоростного поезда Синкансэн, прибывшего из старого Эдо, если, выйдя, он найдет правильный выход и войдет в
подземные переходы, напоминающие по своей сложности парк развлечений, прогуливаются в начало Карасуми-дори и мельком видят, скажем, слева от дороги, ведущей прямо на север, длинные желтые внешние стены, внушающие уважение, буддийского храма Хигаси-Хонгандзи, уже видимого со станции; в этот самый момент он уже покинул пространство возможности, возможности того, что он мог бы увидеть Хигаси-Хонгандзи сегодняшнего дня, поскольку Хигаси-Хонгандзи сегодняшнего дня не существует; как взглянешь на него, сегодняшний Хигаси-Хонгандзи немедленно погружается в то, что было бы крайне неточно обозначено как прошлое Хигаси-Хонгандзи, ибо у Хигаси-Хонгандзи никогда не было прошлого, или вчерашнего дня, или позавчерашнего дня, есть только тысячи и тысячи намёков на неясное прошлое Хигаси-Хонгандзи, так что создаётся самая невозможная ситуация, что нет, так сказать, никакого сегодняшнего Хигаси-Хонгандзи, так же как никогда не было Хигаси-Хонгандзи, только Намек, внушающий уважение, есть один, был один, и этот Намек плывёт по всему городу, когда в него вступаешь, когда шагаешь по этой удивительной империи чудес, от храма То-дзи до Энряку-дзи, от Кацура Рикю до То-фуку-дзи, и, наконец, достигая заданной части Камо
— в основном на той же высоте, что и святилище Камигамо —
в точке, где журчит река, где он, Ооширасаги, стоит: единственный, для кого особым образом существует столько же настоящего, сколько и прошлого, в том смысле, что у него нет ни того, ни другого: ибо в действительности он никогда не существовал во времени, двигаясь вперед или назад, — ему предоставлена возможность наблюдать художника, чтобы он мог представлять то, что устанавливает оси места и вещей в этом призрачном городе, чтобы он мог представлять непостижимое, немыслимое — поскольку оно нереально — иными словами: невыносимую красоту.