Фантазийный портрет из «Царского титулярника» (1672 г.)
О личности самого важного человека российской истории, отца-основателя государства, мы знаем очень мало, поскольку мемуаров в ту эпоху на Руси не писали, а иностранцы заезжали в далекую страну нечасто. Не было и обычая писать портреты, в летописях государей рисовали весьма условно и явно не с натуры, без индивидуальных черт, так что все московские великие князья похожи как близнецы: длиннобородые, благообразные и иконописные.
Единственное короткое описание Ивана есть в записи побывавшего в Москве венецианца Ам-броджо Контарини, который видел великого князя, когда тому было 36 лет. «Он высок, но худощав, — лаконично пишет итальянец. — Вообще он очень красивый человек». Вот и всё. В летописях еще мелькает прозвище «Горбатый», из чего можно предположить, что великий князь сильно сутулился — на настоящий горб Контарини наверняка обратил бы внимание.
Мы много знаем о деяниях Ивана и почти ничего об их мотивах, однако в долгом, почти полувековом правлении этого государя прослеживаются паттерны, которые позволяют реконструировать характер и склад ума, увидеть за поступками живого человека.
Первое, что бросается в глаза — чрезвычайная осторожность. Первый российский историк Николай Карамзин, почтительный к монархам, пишет, что Иван «не любил дерзкой отважности», но современники великого князя, случалось, обвиняли его в трусости. В 1480 году, когда на Русь напали татары, он покинул свое войско и ретировался в столицу, где архиепископ Вассиан обозвал его «бегуном», коря: «Вся кровь христианская падет на тебя за то, что, выдавши христианство, бежишь прочь, бою с татарами не поставивши и не бившись с ними; зачем боишься смерти?»
Вряд ли Иван был трусом — малодушные люди за великие начинания не берутся. По видимости он на всю жизнь усвоил урок, полученный в раннем детстве. В 1445 году, когда мальчику было семь лет, его отец Василий II во время одной из бесконечных стычек с татарами угодил в плен. А затем, выкупленный за огромные деньги, Василий проявил неосторожность еще раз — дал своему кузену и сопернику, тверскому князю, захватить себя врасплох. Был свергнут с престола и ослеплен (выколоть глаза на Руси считалось менее тяжким грехом, чем регицид). Впоследствии Василий вернул себе власть, но в историю вошел с прозванием «Темный», а его сын потом всегда очень пекся о своей безопасности. Вывод, извлеченный Иваном из этих ранних переживаний и из трагического опыта его беспечного родителя, заключался в том, что государь должен всячески избегать личного риска.
Времени освоить науку власти у Ивана было достаточно. Слепой отец сделал его соправителем еще в девятилетнем возрасте и по мере взросления княжича доверял ему всё больше дел. В двенадцать лет подросток уже повел войско в поход. (Кажется, этот опыт ему не понравился — в зрелом возрасте он будет поручать боевые задачи полководцам). Тогда же Иван женился, что по понятием эпохи было равнозначно совершеннолетию. В общем, когда в двадцать два года (1462) после смерти родителя он начал княжить единолично, это был уже довольно опытный правитель.
Природная или, скорее, обретенная осторожность определила и наиболее характерную особенность ивановского модуса операнди — дальнюю, методичную расчетливость. Он строил планы надолго вперед и никогда не спешил с их осуществлением. Во-первых, старался не решать две большие задачи одновременно, а во-вторых, двигался со ступеньки на ступеньку. Его правление можно разделить на три стратегических этапа. Первый — «новгородский», когда нужно было победить и присоединить самое большое из русских государств, Новгородскую купеческую республику. Этой цели он достиг в 1478 году, который можно считать моментом объединения Руси. Затем наступил «татарский» период — борьба за окончательное избавление от ордынской зависимости. (Исполнено в 1480 году — дата официального появления на карте суверенного русского государства). Третий этап, «литовский», продлился до конца Иванова правления (1505) и знаменовал собой поворот Москвы с востока на запад — начало процесса по присоединению старинных русских земель, оказавшихся под властью Великого княжества Литовского.
Всякий раз Иван применял одну и ту же методику, которую, напомню, в сталинские времена живописно назовут «тактика салями»; другое ее образное название «тактика удава». Он отрезал по кусочку и душил неторопливо. Как он постепенно додавил Новгород, рассказано в первой главе, но и «татарскую проблему» великий князь решил точно так же.
Когда он в 1462 году взошел на престол, Москва была уже намного богаче и сильнее своих номинальных ордынских повелителей, однако Иван не торопился скинуть «ордынское иго». Формально еще целых 18 лет он оставался вассалом хана — по причине сугубо прагматической. Московские великие князья были уполномочены собирать со всех русских земель дань для татар и исправно ее выколачивали. Делал это и Иван III, просто оставлял все сборы себе. Объяви Москва независимость — она лишилась бы важного источника дохода. Но объединив большинство русских областей, которые отныне стали его собственной страной, великий князь и так получил возможность собирать подати в свою казну. «Татарский предлог» ему стал не нужен. Но и после присоединения новгородской половины Руси государь не торопился. Он дождался, чтобы в татарском лагере начались междоусобицы, и только тогда, в 1480 году, окончательно порвал с Ордой, предварительно обезопасив тыл и фланги.
С политической расчетливостью и всепроникающей рациональностью напрямую была связана еще одна полезная для правителя черта, в высшей степени свойственная Ивану: эмоциональная холодность. Государь не гневался и не оскорблялся, а только изображал гнев и оскорбленность, когда ему это было зачем-то нужно. К жестокости он прибегал тоже по исключительно практическим соображением — если требовалось подать сигнал или показательно кого-то покарать.
Примером имитации августейшей ярости был знаменитый эпизод 1483 года с «Верейским саженьем» (осыпанным драгоценностями украшением). Когда Иван решил, что пора присоединить очередное автономное княжество, Верейское, он обвинил молодого князя Верейского в том, что тот якобы обманом заполучил из московской казны пресловутое «саженье», а это дорогая память по незабвенной усопшей супруге Ивана, которой оно когда-то принадлежало. После того как устрашенный (ни в чем не виноватый) Василий Верейский бежал, бросив свои владения, государь забрал их себе, и обида сразу прошла. Беглеца он простил, только княжество ему не вернул. А что касается незабвенной супруги, то к ней Иван, кажется, особенных чувств не испытывал, да и вообще давно уже состоял во втором браке.
Иван никогда не был просто семьянином — мужем, братом, отцом, дедом; в любой ситуации он оставался государем. Все силы души и вся страстность (если она у него вообще была) расходовались на властолюбие и собирание земель. Нет никаких упоминаний о фаворитках или каких-то личных пристрастиях монарха; с родственниками, даже самыми близкими, если требовала государственная необходимость, он обходился безо всякой жалости.
Одного своего брата, Андрея Углицкого, он заморил в темнице. Другой брат, Борис Волоц-кий, избежал той же участи лишь по заступничеству церкви и до конца жизни дрожал от страха. Но больше всего впечатляет железная непреклонность, с которой стареющий Иван выбрал себе преемника. Кандидатов было два. После рано умершего старшего сына остался внук Дмитрий. От второй супруги у государя был сын Василий.
Ивану было понятно, что соперничество между ними неизбежно и что нужно эту проблему решить заранее. Кем-то одним — или сыном, или внуком — придется пожертвовать. Сначала государь сделал выбор в пользу Дмитрия, а Василия много месяцев держал под стражей. Потом, взвесив все за и против, передумал. Сына выпустил, внука посадил. Лишь на смертном одре, после инсульта, Иван напоследок разжалобился и хотел помиловать юношу, но не успел. Так злосчастный Дмитрий и зачах в темнице.
Величие замыслов каким-то удивительным образом уживалось у Ивана с патологической мелочностью, впрочем довольно обычной спутницей расчетливости. Объединитель Руси был очень похож на объединителя Франции и своего современника Людовика XI — такой же скупец и скряга.
Выдавая иностранным послам положенную по протоколу провизию, государь требовал шкуру от съеденных баранов отдавать обратно. В 1504 году, когда в Москву явился посол императора Максимилиана с просьбой прислать для охоты белых кречетов, которыми славилась Русь, Иван Васильевич пожадничал, хотя был очень заинтересован в хороших отношениях с Веной — дал только одного белого кречета и подсунул четырех красных, менее ценных, а посланника одарил такой плохой шубой, что тот даже обиделся.
Очень показательный документ — завещание великого князя, в котором он увлеченно делит свои несметные богатства, в конце доходя до сущих пустяков: кому-то завещает «сорок рублев с аполтиною и полчетверты денги», кому-то два ковша «по две гривенки», и так далее до бесконечности. Такая обстоятельность перед лицом смерти, пожалуй, даже вызывает почтение: управляющий вотчиной под названием «Русь» сдает хозяйство и заботится, чтобы оно поддерживалось в порядке.
И это, пожалуй, самая впечатляющая особенность первого российского правителя: он действовал так, словно мыслил не масштабами своей земной жизни, а интересами династии, которая будет властвовать и после него.
Некоторые его планы строились на десятилетия вперед. Например, условия для присоединения Псковской республики или Рязанского княжества были подготовлены Иваном, а свершились эти события уже при его сыне. Но были и замыслы, рассчитанные на совсем долгий срок.
О повороте политики с «востока на запад» я уже говорил. Но речь шла не только об объединении под скипетром Москвы всех старинных русских земель, а много шире — о гегемонии в православном мире, то есть о наследовании недавно (в 1453 году) погибшей Византийской империи, Второго Рима. При Иване зародилась концепция Руси как «Третьего Рима» — на том основании, что после падения Константинополя огонь истинного благочестия и «правильной веры» теперь переместился в Москву. Эта идеология просуществует века и впоследствии определит имперский формат российского государства.
Первые шаги были сделаны именно тогда, в XV столетии. Овдовев, Иван выбрал для второго брака византийскую принцессу Софью Палеолог и провозгласил себя преемником базилевсов. Всего через 12 лет после того, как Московия перестала быть татарским владением, была заявлена претензия на имперский статус: «И ныне же, в последние сия лета, якоже и в первые, прослави Бог сродника Его, иже в православии просиявшего, благоверного и христолюбивого великого князя Ивана Василевича, государя и самодержца всея Руси, нового царя Константина новому граду Константина — Москве».
Вся сумма знаний о государственном строительстве, которой располагал Иван III, при этом была почерпнута не из византийского, а из татаро-монгольского опыта, ибо Москва уже два с лишним века существовала в азиатской ойкумене, и, называя себя «вторым Царьградом», новая страна скорее являлась «второй Золотой Ордой», сконструированной по заветам великого Чингисхана. (В будущем Россия будет стремиться достичь географических границ не византийской, а чингисхановской «океанической» империи — от Тихого океана до Атлантического).
Фундамент, возведенный Иваном III, оказался столь логичной и рациональной постройки, что переложить его заново до сих пор ни у кого не получается, хоть та логика и рациональность по меньшей мере лет триста как устарели.