Между 1945 и 1990 годами в мире существовали два центра притяжения — две «сверхдержавы». Экономически и технологически Америка была сильнее, поэтому Советскому Союзу отводилась роль «второй сверхдержавы». «Второй сверхдержавой» Россия была и в историческом смысле. Один раз она уже оказывалась в схожей ситуации. После победы над Наполеоном и взятия Парижа империя соперничала с тогдашним лидером, Британией, за мировое первенство. История повторялась с другим оппонентом. Снова шла Большая Игра, теперь уже на всех континентах. Это основной сюжет, определявший жизнь планеты в течение сорока пяти лет.

Потсдамские договоренности привели к тому, что между СССР и США развернулась борьба за зоны влияния. Вскоре сформировались два противостоящих лагеря: просоветский и проамериканский. Однако стороны пользовались разными методами.

У США имелись огромные финансовые возможности. Разработанный администрацией президента Трумэна «План Маршалла» предлагал всем странам, пострадавшим от войны, щедрую помощь, но при этом национальная экономика неминуемо попадала в зависимость от Вашингтона.

Советский Союз, в годы войны понесший огромный урон и вынужденный восстанавливать разрушенное хозяйство, «покупать союзников» возможности не имел, однако в распоряжении Сталина имелись иные средства. Москва запретила зависящим от нее восточноевропейским правительствам принимать американскую помощь и в течение нескольких лет превратила Болгарию, Польшу, Румынию, Чехословакию, Венгрию в своих полностью контролируемых сателлитов. Повсюду был использован один и тот же сценарий. Лидер венгерских коммунистов Ра-коши назвал этот ползучий захват власти «тактикой салями» — отрезанием по ломтику. Сначала создавалась некая гибридная, квазидемократическая модель государственного устройства при обязательном контроле коммунистов; затем следовал переход к прямой диктатуре. Успех советизации гарантировало присутствие советских военных гарнизонов. Попытки стран-сателлитов выйти из-под советского контроля или отклониться от ортодоксального социализма будут подавляться силой оружия: в 1956 году в Венгрии, в 1968 году в Чехословакии. «Социалистический лагерь» станет именно что лагерем — с самоуправлением, но с колючей проволокой в виде «железного занавеса» и с конвоиром.

Так определились две стратегии американосоветского противостояния. Вашингтон будет в основном полагаться на «мягкую силу», Москва — на «жесткую», хотя, в зависимости от конкретной ситуации, стороны иногда станут использовать и второй модус операнди: американцы — устраивать военные перевороты и прибегать к силе оружия, русские — привлекать новых сторонников перспективами материальной помощи.

Восемнадцать государств, присоединившихся к программе Маршалла (фактически вся Западная Европа) не только получили серьезный толчок к развитию, но и резко «поправели» в политическом смысле. С засилием коммунистов в этих странах было покончено. Кроме того западная экономика сделала важный шаг к созданию единого рынка. В ответ сформировалась интеграция социалистических государств — Совет Экономической Взаимопомощи (СЭВ).

Соревнование сверхдержав, начавшись в Европе, вскоре распространилось на весь мир. Грандиозным триумфом социалистического лагеря стала победа коммунистов в китайской гражданской войне. В 1949 году прозападное правительство Чан Кайши эвакуировалось на остров Тайвань. В Пекине Мао Цзэдун объявил, что красный Китай «присоединяется к антиимпериалистическому лагерю, возглавляемому Советским Союзом» и что советская коммунистическая партия является «нашим лучшим учителем».

Огромные возможности перед Москвой открыло и освободительное движение, развернувшееся после войны во многих азиатских и африканских странах. Колониальные империи разваливались, и Советский Союз повсюду предлагал новым независимым странам политическую, экономическую, а то и военную поддержку. Очень часто ее с благодарностью принимали. Борьба за «Третий мир» растянется на десятилетия. Победу будет одерживать то одна сторона, то другая, причем в ряде случаев (например, в Индонезии или в Чили) прозападные и просоветские режимы сменятся неоднократно.

Конфронтация сверхдержав, вначале сугубо дипломатическая, скоро приобрела характер неприкрытой вражды. Аналогом «Большой Игры» во второй половине двадцатого века стала «Холодная война». «Холодной» она была в том смысле, что противники официально не разрывали отношений и не обрушивали на врага мощь своих арсеналов, но по всему миру вредили друг другу как могли и неоднократно устраивали прокси-войны: сначала в Корее, потом во Вьетнаме, на последнем этапе — в Афганистане. По меньшей мере дважды — в 1948–1949 гг. в ходе Берлинского кризиса и в 1962 году из-за Карибского кризиса — чуть было не разразилась мировая война.

Если она не грянула, то лишь из-за обоюдного страха перед разрушительной силой ядерного оружия. (США обладало им с 1945 года, СССР — с 1949-го). Наращивание военной мощи, главным образом ракетного арсенала, в этот период истории становится главным аргументом в конкуренции Москвы и Вашингтона — еще и потому, что в экономическом отношении СССР очень сильно отставал от своего соперника и компенсировал это неравенство за счет военного паритета. Появлялись бомбы всё большей мощности и ракеты всё большей дальности. С конца 1950-х годов началось военное соперничество и в космосе (что попутно простимулировало космические исследования).

Гонка вооружений была явлением отнюдь не новым. В канун первой и второй мировых войн военно-промышленные комплексы состязались точно так же, но теперь производимая ими продукция была способна уничтожить жизнь на всей планете. Время от времени противоборствующие стороны пытались ввести гонку вооружений в некие более или менее безопасные пределы, разрядить напряженность. В Америке этого требовало общественное мнение; в СССР подобного фактора не существовало, но имелся другой, еще более серьезный — нехватка денег. Однако происходило очередное обострение, и гонка вооружений выходила на новый виток. В середине 1980-х годов у Америки и Советского Союза на вооружении имелось примерно по 20 000 ядерных боеголовок — более чем достаточно, чтоб уничтожить на Земле всё живое.

Но поскольку война оставалась холодной, главным полем битвы являлась борьба экономик и культурно-идеологических систем. В этой сфере государство «ордынского типа» никогда не было сильно. На обоих направлениях Советский Союз в конце концов потерпел поражение. Повторилась та же фабула, что во времена Николая I: военная империя продемонстрировала свою неконкурентоспособность в мирных условиях. Она хорошо умела мобилизоваться в периоды тяжелых испытаний, когда требовались железная воля, дисциплинированность, готовность к жертвам и лишениям. Однако послевоенный мир существовал по иным правилам. Успех зависел от технического прогресса, предпринимательской активности, быстрой реакции на изменения рыночной конъюнктуры. Всеми этими инструментами советский государственный менеджмент владел плохо.

Дееспособность любой диктатуры очень зависит от личных способностей правителя. В царской России развитие ускорялось, когда престол доставался «работоспособному» монарху (вроде Екатерины Великой), и замедлялось либо хаотизировалось, если корона доставалась монарху неудачному (вроде Павла I или Николая II).

У Советского Союза проблемы с верховной властью начались сразу после войны. Сталин был чудовищно жестокий, нередко ошибавшийся, но при этом весьма целеустремленный правитель, обладавший стратегическим видением и умевший достигать поставленных задач. Но в последний период жизни, опьяненный победой в войне, стремительно стареющий, он чересчур уверовал в свое величие. Вождь и прежде был нетерпим к любым возражениям, но раньше в его поступках, неизменно расчетливых, не ощущалось вздорности. Теперь же генеральный секретарь ВКП(б), председатель Совета министров и генералиссимус мог на что-то раздражившись или просто по капризу совершать очень странные демарши, моментально обретавшие статус государственной политики. Он рассердился на югославского лидера Тито — и главным врагом Советского Союза вдруг стала Югославия. Обиделся на новое государство Израиль — и СССР, победитель германского нацизма с его патологической юдофобией, внезапно превратился в агрессивно антисемитское государство. Параноидальная подозрительность побуждала мнительного старика расправляться с самыми верными соратниками. А между тем, в условиях мирной жизни, никакой необходимости в жестком правлении уже не было. И как только диктатор умер, властная элита немедленно приступила к замене террористического режима на принципиально иной, более для нее комфортный.

Сначала, как водится, произошла борьба за лидерство. Повторилась ситуация 1924 года, когда после смерти Ленина вся верхушка объединилась против того, кто казался ей наиболее опасным. Тогда это был Троцкий, теперь — Лаврентий Берия, самый грозный и, пожалуй, самый способный из сталинских выдвиженцев. С ним расправились еще по старинке — объявили врагом народа и расстреляли, но в дальнейшем с проигравшими поступали уже по-новому, мягко: просто понижали в должности или отправляли на пенсию. Кровавые времена закончились. Сформировался новый режим, в котором неограниченная власть одного вождя сменилась подобием власти аристократической. В роли новой аристократии оказалось высшее советское чиновничество, так называемая «номенклатура».

Переход к новой системе совершился не сразу и не гладко. Как часто бывает в истории, вначале на смену «большому Наполеону» пришел «маленький Наполеон»: в аппаратной схватке одержал победу Никита Хрущев, правивший до 1964 года. Он совмещал руководство партией и правительством, его пышно славословила вся официозная пресса, однако без использования инструментов запугивания единоличное правление оказалось непрочным. Когда Хрущев совершил несколько серьезных ошибок в экономике и внешней политике, верховная номенклатурная инстанция — Центральный комитет КПСС просто сняла его и выбрала (вернее, закулисно согласовала) другое руководство.

В отличие от Хрущева, который нередко принимал важные решения по собственному разумению, новый лидер, генеральный секретарь Леонид Брежнев, довольствовался ролью «первого среди равных». Все решения отныне выносило Политбюро, несколько высших государственных сановников. Эта система идеально устраивала номенклатуру, поскольку была предсказуема и гарантировала стабильность — состояние, которое российская политическая элита всегда провозглашала высшей ценностью в периоды затишья между бурями. Так было и при Николае I, и при Александре III, и при Леониде Брежневе. Проблема, однако, в том, что при подобной государственной системе стабильность неминуемо превращается в застой, а власть постепенно деградирует. Члены всемогущего Политбюро старились, режим принял вид геронтократии. Брежнев в конце концов превратился в ходячую развалину, но продолжал занимать свое место, поскольку устраивал всех остальных участников правящей коалиции. Когда он в ноябре 1982 года умер, на смену ему пришли такие же дряхлые преемники: сначала Юрий Андропов, затем Константин Черненко, которые (суммарно) проправили, а вернее проболели еще 28 месяцев. К этому моменту, началу 1985 года, даже у номенклатуры сложилось ощущение, что так больше продолжаться не может.

Напомню, что одной из обязательных опор российской государственной конструкции является сакральность верховной власти. В постсталинскую эпоху отношение народа к «первым лицам» становилось всё менее почтительным; в конце концов они стали объектом анекдотов, рассказываемых без опаски.

С экономикой было не лучше, чем с управлением.

Индустриальный рывок, совершенный в тридцатые годы, был достигнут благодаря переводу всей страны в состояние «чрезвычайной ситуации»; главным топливом ускоренного развития были человеческие жизни и судьбы. По тем же законам, пока был жив Сталин, проводилось и послевоенное восстановление. Пять миллионов бесплатных рабочих (население лагерей, пополнившееся пленными немцами и японцами) и массовая конфискация оборудования в оккупированных европейских странах — вот два фактора, которые позволили к началу пятидесятых годов вернуть экономику к довоенному уровню.

После смерти Сталина курс на финансирование исключительно тяжелой индустрии был смягчен. Начали развиваться другие отрасли — потребительский сектор и жилищное строительство. Это обеспечило довольно высокие темпы роста во второй половине пятидесятых. Опять, как двадцать лет назад, наверху заговорили о том, что СССР скоро догонит и перегонит Соединенные Штаты. Поскольку американский ВНП был минимум вдвое выше советского, принятый при Хрущеве семилетний план на 1959–1965 гг. задал очень высокие показатели. Но эффект задержанного роста иссяк, и начали проявляться минусы социалистического менеджмента. В мире происходила научно-техническая революция, возникали новые отрасли промышленности и новые формы бизнес-активности, а советская экономика функционировала всё так же. Разрыв с Западом в производительности труда, в качестве продукции делался всё заметнее.

Попытки реформировать экономическую модель, сделать ее более гибкой предпринимались и при Хрущеве, и при Брежневе, но давали или малозначительный, или даже негативный результат. Командная экономика не могла соперничать с рыночной.

К тому же львиная доля бюджета проваливалась в две бездонные дыры — тратилась на гонку вооружений и на решение продовольственной проблемы. Сталинская деаграризация и коллективизация разрушила сельское хозяйство необратимым образом. В советских магазинах вечно не хватало продуктов, в дефиците было даже зерно. С середины шестидесятых годов бывшая житница Европы начинает регулярно закупать пшеницу за рубежом.

Положение спасали новые финансовые возможности. В начале шестидесятых в Западной Сибири были обнаружены и разработаны огромные запасы нефти и газа. Экспорт нефтегазопродуктов превратился в постоянный источник валюты, причем после арабо-израильской войны 1973 года цены на сырье резко повысились. По сравнению с шестидесятыми эта статья дохода выросла почти в двадцать раз. Нефтедоллары позволяли второй сверхдержаве более или менее на равных конкурировать с военно-промышленным комплексом первой сверхдержавы.

Кризис наступил, когда в середине 1980-х совпали два фактора: трехкратное падение цен на энергоносители и очередное обострение «холодной войны». Оно началось из-за вторжения Советского Союза в Афганистан и нового скачка в гонке вооружений. Сокращение бюджетных доходов и увеличение военных расходов — вот две причины, решившие исход советско-американского противостояния. СССР потерпел не военное, а экономическое поражение — оказался на грани финансового банкротства.

В прежние времена систему могла бы спасти ее традиционная опора — идеологическая, внедрявшая в сознание народа идею о том, что государство является наивысшей ценностью, ради которой можно пойти на любые жертвы. Но к середине восьмидесятых эта несущая колонна тоже сильно обветшала. Запад и здесь одержал победу. Молодое поколение хотело слушать западную музыку, по-западному одеваться, смотреть голливудские фильмы; в коммунистические идеи почти никто не верил; культура разделилась на казенную и фрондирующую, причем первая вызывала у населения скуку, а вторая — живой интерес. Когда государство после Сталина отказалось от политики запугивания (а с тех пор миновало уже тридцать лет), немедленно начало возрождаться Общество, мнения и настроения которого всё больше расходились с официозом.

Перемены начались в 1986 году, через год после того, как к власти пришел генеральный секретарь Михаил Горбачев, самый молодой из членов Политбюро. Даже кремлевским старцам после эстафеты похорон Брежнева-Андропова-Черненко стало ясно, что новое «первое лицо не может опять оказаться морщинистым».

Горбачев занялся исправлением аварийной ситуации, в которой оказалась страна. В его намерения первоначально не входили ни демонтаж империи, ни отказ от коммунистической идеологии, ни тем более отмена социалистического строя. Правитель просто пытался решить самую неотложную проблему: спасти государство от банкротства. Для этого требовалось а) сократить расходы; б) повысить доходы.

Первая задача была выполнена — только совсем не той ценой, на которую рассчитывал реформатор. Горбачев прекратил афганскую войну и договорился с Западом о конце холодной войны. Процесс этот был нелегким и небыстрым, но к концу десятилетия угроза ядерного апокалипсиса исчезла — тогда казалось, что навсегда. Однако попутно распался и международный социалистический лагерь. Как только Москва отказалась от строгого контроля над своими сателлитами, страны Восточной Европы одна за другой перешли к демократической форме существования, а страны «третьего мира», лишившись поддержки, на которую у Москвы не было денег, одна за другой отошли от просоветской ориентации. Варшавский Договор и СЭВ прекратили свое существование. Две Германии объединились. К 1990 году СССР утрачивает все признаки сверхдержавы.

Однако потерей этого статуса и исчезновением соцлагеря дело не ограничилось. Параллельно внутри страны развивались процессы, которые привели к распаду и самого СССР.

Впоследствии Горбачев признавался: если бы в 1985 году ему сказали, что со страной случится, он не поверил бы. Как уже говорилось, он всего лишь хотел увеличить государственные доходы. Первые попытки нового правителя были традиционно советскими — аппаратными. Требовалось ускорить развитие экономики — Горбачев провозгласил «курс на ускорение». Требовалось повысить очень низкую производительность труда (генсек считал, что она вызвана российским пьянством) — он приказал сократить выпуск и продажу «вино-водочных изделий». Разумеется, от приказов экономика не ускорилась. От антиалкогольной же кампании бюджетная ситуация резко ухудшилась — почти так же, как от сокращения нефтеприбылей, ведь торговля алкоголем с незапамятных времен являлась самым надежным способом пополнения казны.

Тогда-то, поняв, что косметическим ремонтом дела не поправить, на XXVII съезде КПСС (февраль 1986) Горбачев объявил о намерении произвести капитальный ремонт. План получил название «Перестройка». Никакого долгосрочного плана, собственно, не было — лишь общая идея воссоздать нечто вроде НЭПа: немного децентрализовать управление экономикой и чуть-чуть оживить ее за счет частной инициативы, но при этом сохранить всю полноту власти.

Реформатор совершенно не понимал природу государства, которым руководил. Дальнейшие события представляли собой классический образец провалившейся «революции сверху». Эту сложнейшую государственную и общественную операцию почти никому в истории не удавалось провести удачно. Не получилось и у Горбачева.

Две «несущие опоры» российской государственной стабильности — сакральное отношение к высшей власти и вера в государство — к тому времени и так были уже сильно руинированы. Горбачев окончательно доломал их. Сознавая, что аппарат будет противиться переменам, генеральный секретарь решил заручиться широкой общественной поддержкой: провозгласил «эпоху гласности», то есть либерализации публичных высказываний — совсем как Александр II в канун крестьянской реформы. Последствия получились в точности такими же: осмелевшая пресса года за два разрушила обе вышеупомянутые «опоры» окончательно.

Самая главная из «ордынских» колонн, моно-кратия, покосилась в конце 1988 года, когда Горбачев решил ослабить сопротивление номенклатуры с помощью народного представительства. Впервые с начала века произошли конкурентные выборы в высший законодательный орган страны, Верховный Совет СССР. Как и при Николае II, выборы были неравными и непрямыми, но они произвели в сознании народа настоящую ментальную революцию. Оказалось, что от воли каждого гражданина что-то зависит! Эта концепция совершенно несовместима с российской государственной традицией. Вновь, как во времена царской Думы, в стране появился альтернативный центр власти — пусть декоративной, но легитимной. В парламенте сразу же сформировалась оппозиционная фракция «Межрегиональная депутатская группа», очень популярная в больших городах и особенно в столицах — Москве и Ленинграде. Окончательно пробудившееся и возбудившееся Общество, как всегда бывает при больших реформах, оказалось радикальнее реформатора.

Однако еще опаснее для центральной власти стало другое неминуемое следствие либерализации — антиколониальное движение, зародившееся сразу в нескольких союзных республиках. Возникли и очаги межэтнической вражды — следствие волюнтаристской политики Сталина, который считал границы между республиками формальностью и перекраивал их по собственному произволу.

«Лоскутная империя» зашаталась. Государство отреагировало на сепаратистскую угрозу так, как единственно умело — применением силы. Это еще больше обострило ситуацию. Балтийские республики — Литва, Латвия, Эстония — первыми стали добиваться полной независимости.

Лишь теперь, в надежде спасти разваливающееся государство, Горбачев стал делать то, с чего следовало бы начать. Главной причиной, по которой российская империя (как бы она себя в данный исторический момент ни называла), не может быть демократией, заключается в гиперцентрализации власти. Если бы части огромной страны могли существовать автономно и жить по-своему, возникла бы возможность сохранить если не административное, то экономическое и, может быть, внешнеполитическое единство. Такую модель сосуществования предусматривал проект «Союза Суверенных Государств», выдвинутый Горбачевым в первой половине 1991 года. Подписание договора, назначенное на 20 августа, означало бы полный демонтаж государственной системы, существовавшей с XV века.

Очень хорошо понимали это и ближайшие соратники Горбачева, не согласные с таким шагом. Накануне подписания, 19 августа 1991 года они попытались устроить переворот, но столкнулись с сопротивлением столичного населения и, не надеясь на верность собственных солдат, через два дня капитулировали.

И реставрация унитарного государства, и горбачевский план некоей управляемой из Москвы федерации к этому времени в любом случае были уже нереалистичны. Успех путча лишь вызвал бы каскад антиколониальных восстаний. Не удовлетворились бы нацеленные на полную независимость республики и «горбачевским» форматом. Литва, Латвия, Эстония, Грузия, Армения и Молдавия заранее объявили, что не намерены участвовать в федерации.

После путча союзное правительство было полностью дискредитировано и парализовано. Горбачев лишился всех рычагов власти и фактически стал руководителем несуществующего государства. Юридическое оформление уже свершившегося факта произошло несколько месяцев спустя. Смертельный удар по СССР нанесли не национальные республики, а главная из составных частей умирающей империи — Российская Федерация. Там с лета 1990 года существовал альтернативный центр власти — Верховный Совет РСФСР и имелся собственный президент Борис Ельцин.

8 декабря 1991 года по инициативе Ельцина три союзные республики — Россия, Украина и Белоруссия — подписали Беловежское соглашение, по которому все они становились независимыми странами, а Союз Советских Социалистических Республик прекращал свое существование.

К этому моменту половина других республик уже вышли из Союза. Оставшиеся были поставлены перед фактом. Одно государство превратилось в пятнадцать. Каждое из них пойдет своим путем.

Собственно Россия вернулась примерно в те границы, в которых существовала до середины XVII века. Казалось, имперская эпоха навсегда завершена.