В некоторых районах существует феномен вторженца или безумного захватчика, проникающего в американский дом, чтобы погубить себя в присутствии хозяина, женщины, детей, кого угодно. Мужчина врывается внутрь, устраивает из провода или верёвок путы для жильцов и располагается на удобном месте — на коврике, слоёном одеяле, мягкой мембране пола — чтобы принять позу внимания к своему телу, которая приведёт к его гибели. Они, вся семья, вынуждены смотреть. Он, этот мужчина, зажигает огонь. Или же расставляет аппаратуру так, чтобы она излучала ощущение музыки, исполняет джентльменский танец в центре комнаты, расспрашивает вырезанные на его одежде подобия животных. В других версиях он раздевается донага и обращается к своей аудитории с последним словом. Вне всякого сомнения, они связаны проводом или вервием так, что вынуждены принять статус зрителей сего действа, а впоследствии и самосотворённого трупа, который занимает их внимание до тех пор, пока не придёт спасение. Состояние трупа достигается, как правило, с помощью лосьона. Вторженец может нанести себе последнюю рану пистолетом или червём. Этот нож изогнут, свободно преодолевает преграды из кости и тряпок.

Но что, как водится, представляет особый интерес, так это последствия. Тело, как таковое, обычно лежит свёрнутым на полу. Связанные особи, сидящие по краям, кто бы они ни были, должны исполнить роль свидетелей его неподвижности. Телевидение, когда оно активировано, сопровождает температуру в комнате журчанием струй тёплого воздуха, бросая пленников под синеватую позолоту эфирного русла телевещания. Затем, с помощью неопределённых изощрённых средств, одной фигуре из числа связанных заложников — а она всегда множественна — удаётся вырваться из плена и покинуть место происшествия. Именно эта фигура — беглец, что бросает связанную группу в поисках некоего места с меньшим напряжением — не только обвиняется в убийстве, но и сознаётся в нём, вопреки до странности кротким мольбам своей семьи, чьи заявления о его невиновности звучат пусто и надуманно, — тем самым он принимает чужой суицид как акт собственной воли.

В данной ситуации акты действования и наблюдения взаимозаменяемы. Гениальность исполнителя моники заключается в том, что он перекладывает волю на зрителей. Зрелище устроено так, что оно исходит от того, кто его видит, где видение — это первая форма делания. Зрителей обманывают, внушая им чувство причастности к действу, свидетелями которого они стали. Кажется, у члена семьи вызывает безумный восторг осознание того, что он сделался убийцей через посредство тела, которое добилось своей кончины само.

Акт зовётся моникой потому, что суицид оказывается в сфере компетенции аудитории заложников. Это уместная модель для оценки укрытия и его форм, собранных в этих местах под рубрикой мерцающего, нового самоубийства — домов, в которых можно умереть. Американские области избирательных округов сотрудничают друг с другом, чтобы вторгаться и посягать, обирая тело от того, в чём оно не нуждается, укрепляя его американской медициной последнего прибежища. В то время, как любой критический неологизм, представленный здесь, будет стёрт отказом мира примириться с утверждениями кого-либо, кроме его автора, можно заявить о своего рода новых нападках на укрытие, что призвано закрывать тело и лишать его света. Тело больше не будет исцелять себя, притворяться здоровым, афишировать обладание каким-либо типом решения. В самом деле, где не существует воздуха или света, оно будет создавать свои, любой ценой, любой болью, извлекая этот тоник из собственных истерзанных материалов. Свидетель такого тела, и даже (или в особенности) фигура, которая ищет побега из мрака дома, предлагающего монику, будет потрясён высочайшим стилем смерти, которого достигает каждый мужчина, и парализован красотой нового способа ухода. И затем — в конечном счёте, всегда по необходимости — он почувствует уверенность в том, что сам стал причиной этого исчезновения посредством своей неподвижности или молчания.

Всё очень просто. Там, где расположено жилище, этот мужчина с шумом и паром вымывает то, что застряло и упорствует. С помощью золотистого света производит уход из жизни, отмеченный появлением тени. И эта тень поселяется внутри мира. А тень — это шрам, который ещё не скоро зарубцуется.