На седьмой день в лесу умер один из раненых. Мне об этом сказал Манч.

– Отнесем тело вглубь леса, простимся. Идешь?

– Не хочу. Может, потом.

– Как знаешь.

– Хоронить будете?

– Нет. Если похороним, тело не найдут.

Почти весь лагерь ушел, остались я и раненые, включая Давида. Ему сегодня стало плохо – жар.

Того парня, кстати, тоже звали Давид. Как хорошо, что больше я о нем ничего не знаю.

Зато знаю очень много о Давиде, сидящем справа от меня.

Его тело постоянно раскачивается взад-вперед. Одна рука держится за другую.

– Как ты, братишка?

– Хуево.

– Холодно?

– Да.

– Сегодня принесем одеяла. Что бы ты еще хотел?

Дав долго думал, а потом сказал:

– Арису.

Ариса – это традиционное армянское блюдо, каша из пшена и курицы.

– Дай лоб потрогаю.

Лоб действительно был горячий.

– Ладно, дорогой. Ариса так ариса. Что еще? Хочешь напиток какой-нибудь? Клубничный милкшейк?

Давид продолжал раскачиваться. Выражение его лица не менялось, стабильно измученное.

– Ладно. Вафли. Это более реально?

– Брат, Натали Портман более реально, чем арису. Вафли. Хорошо. Постараемся. Ты тоже постарайся поправиться, ладно?

– Ладно.

Я прилег, закурил и начал думать о том, как буду разделывать курицу.

В принципе, несложный процесс, но воды нет. Есть самогон (во всех армянских деревнях есть самогон). Думаю, им можно обмыть тушку от крови.

Весь день я представлял это все у себя в голове. И вот наконец-то время настало.

Я сижу на полу в полупогребе-полугараже. Рядом зажжены две свечи. В зубах держу зажигалку с фонариком.

Передо мной две картонные коробки. В одну я скидываю перья, на другую иногда кладу тушку, чтобы передохнуть. Руки все в дерьме (куриная кровь, перья и всякие внутренности), время от времени вытираю их о какой-то свитер из дома, но тоже так себе помогает.

– Блин, жаль, камеры нет, забавно выглядишь, – улыбнулся мне Манч, сидя на стуле напротив, – пофоткал бы тебя.

Я выбрал самую крупную курицу (их во дворе было, наверное, штук семь). Все изрядно похудели без хозяев, но эта вроде как выглядела нормально. На четверых, думаю, хватит, Давиду тоже отнесем. Частично ариса! Порадуется. В прошлый раз мы о нем вообще забыли.

Ребята молча сидят рядом. Тяжелый день.

– Говорят, он прошлой ночью говорил с кем-то в бреду, – прервал тишину Манч, имея в виду умершего.

– Да, – подтвердил Ато.

Ребята закурили.

Выплевываю зажигалку. Кладу курицу на картон.

– Дайте мне тоже.

Манч подошел, вставил сигарету мне в зубы и зажег.

Делаю пару затяжек.

– Сегодня в перерывах между мыслями о курице думал о том, что… – начал я и не закончил.

– О чем? – спросил Ато.

– Думал: интересно, найдут ли когда-нибудь тело Давида? Вот он там лежит черт знает где, вдали от мест боевых действий. Похоронят ли его когда-нибудь родители? А нас похоронят? – очень быстро озвучил я мысли, охотившиеся за мной весь день.

– Зачем нас хоронить, если мы живые? – злобно спросил Манч.

– Началось… – закатил глаза Ато.

– Я думал, что, конечно, нам уже будет все равно, как и Давиду уже, очевидно, все равно. Но родителей жалко. Заслуживают хоть какого-то утешения. Думал о том, что стоит хотя бы попытаться, насколько возможно, приблизиться к границе, чтобы наши тела нашли.

– Два нытика. – Манч спокойно подкрутил усы.

– Брат, мне нравится твой подход. Не терять надежду до конца – классно. Не знаю, правда, насколько искренне ты все это говоришь. Но в любом случае… Послушай, я тоже думаю, что выход есть всегда. Но хочется иметь какой-то план-минимум. Мой план-минимум такой.

– Твой план-минимум – дерьмо.

– Я пойду отолью, – вдруг сказал Ато и встал.

Манч подождал, пока он уйдет, и агрессивно шепнул в мою сторону:

– Идиот!

– Чего?

– Ты не видишь, что Ато уже в плохом состоянии? Еще ты со своими похоронами. Осел! Не говори больше о таком ни с кем, особенно с Давидом и Ато. Не распускай дизмораль, ее хватает.

– Ты прав, – ответил я спустя полминуты, сделал последнюю затяжку и продолжил с курицей. – Извини.

– Не надо извиняться.

С курицей я возился еще час, не меньше.

Последние перья, отделяющие меня от плоти птицы. Выдергиваю их и приближаю фонарь, чтобы рассмотреть. Свет проходит сквозь тушку, не встретив почти что никакой преграды.

Сколько смертей я видел за последний месяц. Очень-очень много смертей. Но в тот момент… Не знаю, как объяснить. Это стало последней каплей, что ли. Мне стало бесконечно грустно.

Манч не был бы Манчем, если бы, подойдя и приглядевшись, не добил меня с улыбкой на лице:

– Ни грамма мяса… Первый раз вижу курицу из концлагеря.

Пара граммов мяса на ножках все-таки была. Но всего на несколько укусов. Не стали ничего готовить. Каждый в своих мыслях, молча дождались полуночи, а потом стали таскать одеяла со всей первой линии до ворот в лес. Одеял нужно было много. В идеале каждому на что-то лечь и чем-то прикрыться. Эта ночь была самой холодной за все время. И по ощущениям становилось все холоднее и холоднее.

Еще было очень темно. Я ни черта не видел. Лунного света хватало, только чтобы разглядеть впереди идущего Ато, который шел за Манчем. Я недоумевал, как Манч видит в темноте. Но уже перестал удивляться. Он, наверное, почувствовал, что я перестал удивляться, и решил удивить. Мы возвращались от забора обратно в дом, когда он остановился.

Мы часто останавливались, чтобы послушать движение вокруг, но в этот раз – смотрю – он тянет руку куда-то вверх, в темноту, и тут – вижу – у него что-то появилось в руке.

Достает штык-нож. Режет. Протягивает Ато, потом мне.

Яблоко? Кусаю.

Айва. Вау! Какая вкусная.

Айва – очень странный фрукт, согласитесь. Еще более странный в таких вот обстоятельствах.

– Как ты это делаешь? – шепчу ему.

– Как ты это не делаешь? – шепчет он мне в ответ с улыбкой. – Очки нацепил и все равно ничего не видишь.

Продолжили идти.

– А азеры не заметят, что в домах нет ни одного одеяла? – спрашиваю Манча.

– Плевать, – холодно отвечает он.

Управились где-то к трем ночи.

Упали замертво у забора.

У забора уже образовалась хренова туча одеял. Падать было приятно.

– Парни, – сказал я где-то через полчаса, очнувшись от дремы. – Парни. Спите?

– Спал, – отозвался Манч недовольно.

– Мы не пойдем больше в деревню?

– Зачем?

– За едой?

– Еды достаточно, – сказал Ато.

– На сколько дней?

– Компотов на три дня. Еды – где-то на пять.

– К тому же линия домов у леса уже пустая, ничего не осталось. Надо выходить в деревню.

– Ну это все равно надо будет делать?

– Может, завтра?

– А может, сегодня?

Манч приподнялся, сел, посмотрел на меня.

– В чем дело?

– Я обещал Давиду вафли. Ему совсем плохо.

Ато тоже сел, растирая глаза.

– А магазин работает в это время?

Все устало улыбнулись.

– Чувак не вывозит, его хорошо бы порадовать как-то, – сказал я.

Манч встал, опершись на ружье.

– Ну пошли тогда.

Мы еще никогда не выходили за первую линию. Само осознание того, что рано или поздно придется это сделать, вызывало ужас. Мы выглядывали из дверей и видели дорогу. Пару «жигулей» и несколько мертвых животных вдоль дороги. И один-единственный дом на холме сверху. Один-единственный, который мы могли увидеть.

Сколько их там, этих домов? Что, если их там вообще нет?

Хотя, конечно, было бы странно. Деревня из восьми домов?

Есть такие?

Во всяком случае, первая линия домов была родной. Мы уже знали ее как свои пять пальцев. И рядом всегда лес, готовый дать укрытие.

А там… Что нас ждет там? Мы стояли у забора минут десять, осматривая дорогу.

Через дорогу, вверх по горе, как я и говорил, одинокий дом.

– Туда пойдем? – спрашиваю Манча.

– Очевидно, да.

– Давайте покурим, может? – неожиданно произнес Ато.

Мы с Манчем переглянулись в улыбке.

– Давай.

Итак, первый шаг на дорогу. Мрак. Мертвая деревня.

Мертвая ли?

Глухая тишина.

Чувствую себя в фильме ужасов.

Поднимаемся. Стараемся двигаться быстро. Перекресток. На перекрестке что-то лежит. Приближаемся и понимаем, что это тело человека.

Маленькое тело. Деформированное.

Чертовщина.

К рассвету мое собственное тело может лежать так на дороге.

Ато…

Я отогнал от себя злые мысли.

В этом мне помог и внезапный звук.

Мы остановились.

– Что это? – шепотом очень тихо спросил Ато.

Еще мгновение, и мы атакованы лаем собак.

Я не могу их видеть, но чувствую их присутствие где-то очень близко.

– Быстрее! Вперед! – быстро проговорил Манч.

Следуем его команде.

Они, должно быть, уже одичали.

У них, должно быть, уже бешенство.

В любую секунду меня могут укусить.

Что я буду делать?

Если открою огонь, услышит враг.

Если не открою огонь, буду загрызен собаками.

Враг уже, должно быть, слышит лай собак и понимает, что в деревне кто-то есть.

Глухой стук. Арман закрыл за нами дверцу калитки.

– Пиздец, – выдохнул он.

Сразу вошли в подвал. Сели на пол. Закурили.

– Вы видели это?

– Да.

Тишина.

– Что будем делать с собаками?

– Ничего. Они нас не тронут.

– У них не может быть бешенства?

– Может. Но если бы они хотели напасть, они бы уже напали.

Манч включил фонарь, посветил по сторонам.

Под слабым лучом света можно было разглядеть четыре огромные цистерны с прозрачной жидкостью.

– Это что, водка?

Встал, подошел, понюхал.

– Да, это водка.

Огляделся по сторонам.

– Тут еще вино есть домашнее. И бутылка ликера. И перцовка. Да тут целая куча разного алкоголя, – перевожу внимание на другие полки. – Еда тоже есть. И компоты.

Быстро считаю компоты. Мы всегда считали компоты, чтобы понимать, сколько дней жизни дает нам этот дом. Считаю, стуча пальцем по каждой банке.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь.

– Семь компотов.

– Неплохо.

В последние дни раненым стало хуже – компотов стало уходить больше. Примерно по полторы двухлитровые банки в день вместо одной.

Мы выиграли еще пять дней.

Мы очень сильно порадовались, когда нашли чайник на кухне. Мы всегда радовались чайнику, потому что в чайнике почти всегда есть хоть немного воды. А вода была редчайшей и ценнейшей находкой.

Мы очень сильно порадовались разбросанным конфетам на полу.

Двум старым сморщенным яблокам.

Невероятно сильно порадовались, когда нашли вафли. Еще и «Яшкино», еще и шоколадные! В это было сложно поверить!

Еще сложнее было поверить в бутылку пива «Гарни» в руках Манча.

– Говоришь, на куриных ножках было немного мяса? – он улыбнулся во все зубы.

Если я когда и сомневался в существовании Бога, в этот момент сомнений, конечно, не осталось.

Он есть!

На обратном пути мы остановились в третьем доме. Оставалось несколько часов до рассвета. Мы зажарили те две несчастные куриные ножки и, передавая друг другу бутылку пива «Гарни», были счастливы.

А одинокий дом на горе получил название «дом Алкаша».