Ещё до того, как исследователи сновидений показали, что осознанное сновидение поддаётся проверке и огласили свои результаты, я провёл шесть лет, практикуя их сам и часто защищая возможность такого опыта в беседах с другими, кто шаблонно говорили мне, что «невозможно быть сознательным в бессознательном сне». В течение тех лет, я находился под сильным влиянием своего отца, чьё настойчивое требование на интеллектуальной непротиворечивости помогло мне принять достоверность моего парадоксального опыта, также принимая, что моя интерпретация этого опыта могла быть совсем далека от истины. Как результат, я продолжал всё глубже погружаться в осознанное сновидение, принимая свою интерпретацию в качестве рабочей гипотезы или «временного объяснения».
Оглядываясь назад, этот период моей жизни во многом научил меня смотреть на науку, как на представляющую собой такого же рода «временное объяснение», а не как на последнее слово истины. Я увидел, что учёные и господствующая культурная мудрость может иногда игнорировать или не признавать то, что будет принято дальнейшим развитием науки. В случае осознанного сновидения западная наука подвергала сомнению его существование, по крайней мере, целое столетие, если не больше.
К счастью, некоторые из моих школьных друзей оказались открытыми к идее сознательного сновидения и «нахождению своих рук» в своих сновидениях. Это стало своего рода вызовом. Через неделю или около того, один из моих друзей сообщил, что в одном сновидении его руки внезапно появились прямо у него перед лицом. Когда он смотрел на них, он подумал: «О, мои руки. Это сновидение», и решил проснуться.
«Почему же ты ничего не сделал, — спросил я его, — например, не взлетел или что-то ещё?»
«Но это же всего лишь сновидение, — ответил он. — Это не было реальным. Так что я проснулся».
Эта культурная предвзятость к бодрствующему состоянию, как к «реальному», а ко всем другим состояниям, как к «нереальным» и, следовательно, не стоящим внимания или изучения, для многих оказывается мысленной преградой. Если мы предполагаем, что в любом отличном от бодрствования состоянии мы мало чему можем научиться, то мы почти совершенно игнорируем любое отличное от бодрствования состояние и, таким образом, усугубляем эту предвзятость.
«Этот важный феномен (осознанное сновидение) одними авторами был отвергнут как психологическая химера, а другими — как научный блуждающий огонёк», — поясняет Дж. Аллан Хобсон, исследователь сна и сновидений из Гарварда. «(Философ Томас Метцингер) знает, как и я, что осознанное сновидение является потенциально полезным состоянием сознания»[15]. Осознанное сновидение предлагает путь к научному изучению сознания, так как нейрофизиологи могли бы исследовать связи, которые существуют между деятельностью мозга и субъективными переживаниями осознанного сновидения, и сравнивать их с состоянием бодрствования и сна.
Хобсон, кому случалось иметь случайные осознанные сновидения, предполагает, что «ЯМР-исследование осознанного и неосознанного сновидения является крайне желательным следующим шагом в научном исследовании сознания. Технические трудности, возникающие в связи с реализацией такого эксперимента огромны, но главное препятствие носит политический и философский характер.» Хобсон замечает: «Многие учёные отбрасывают любое исследование субъективного переживания, особенно такого неоднозначного и эфемерного, как осознанное сновидение»[16].
Преодоление препятствий науки, теории и культуры оказывается неотъемлемой задачей любого оказавшегося парадоксальным опыта, как например, осознанного сновидения. Спустя двадцать пять лет после моего первого осознанного сновидения я снова оказался в положении защитника осознанного сновидения — не столько от научных исследователей, которые, в конечном счёте, таки приняли официальные научные данные по этому предмету, но от озабоченных психотерапевтов и психоаналитиков по сновидениям.
На недавней конференции Интернациональной Ассоциации по Изучению Сновидений (IASD) психотерапевты начали меня расхваливать. Другой психолог упомянул, что слышал, как я в своём выступлении на конференции в Копенгагене, в котором я пытался связать опыт осознанного сновидения с высказываниями Карла Юнга и Зигмунда Фрейда, и предположил, что осознанное сновидение может явиться средством исследования нас самих и знакомства нас самих с «большим я», или коллективными сторонами психики. После моей речи, она пересмотрела своё отрицательное отношение к осознанному сновидению и поняла потенциал осознанного сновидения как средства психологического исследования и интеграции.
Итак, теперь я начал встречаться с разными, и ещё требующими убеждения, коллегами этой новообращённой женщины-психолога. Большинство начинало с того, что говорили мне, что их академическое образование научило их смотреть на сновидение, как на послание из глубинной части нас самих. А «контролирование сновидения», чем, как они меня уверили, занимаются осознанные сновидцы, — может разрушить или исказить чистое послание из этой глубинной части нас самих. Хотя они и были слишком вежливы, чтобы озвучить это, но следующая мысль висела в воздухе: только самовлюблённый дурак может потворствовать занятиям осознанными сновидениями.
После нескольких кулуарных встреч, в которых я подбирал слова, чтобы озвучить свою точку зрения, мне на ум пришла одна аналогия, которая, кажется, привнесла больше света в беседу. Аналогия следующая:
— Никакой моряк не контролирует море. Только глупый моряк может сказать такую вещь. Аналогично, никакой осознанный сновидец не контролирует сновидение. Подобно моряку на море, мы, осознанные сновидцы, управляем нашей воспринимающей осознанностью внутри расширенного состояния сновидения.
О, сила аналогий. Сразу же, я увидел в глазах вопрошающих меня психотерапевтов понимание того, что мои опыты осознанного сновидения были всего лишь попытками понять глубины сновидения и, как следствие, себя. Сразу же, мы оказались в одной команде — команде сновидцев, пытающихся измерить красоту и великолепие сновидения. Теперь, осознанное сновидение имело потенциал для возросшей осознанности, вместо самовлюблённых полётов![17] Действительно, когда я общался с этими психотерапевтами, воспитанными в юнгианском духе, я вспомнил недавнее осознанное сновидение с определёнными юнгианскими оттенками (апрель 2005):
Моя жена, я и мой брат, кажется, застряли в старом фермерском дворе времён после великой депрессии, когда приходилось с трудом добывать хлеб насущный. Домой пришла хозяйка с тремя детьми, и они положили немного бобов и других продуктов в печь, чтобы их приготовить.
Спустя немного времени они положили нам в тарелки, сидящим за кухонным столом, небольшую порцию бобов. Но здесь, кажется, была какая-то проблема. Я обнаружил у себя за спиной какую-то высокую стройную негритянку, которая, кажется, была с нами. Кажется, хозяйка не беспокоилась о ней. Мы ждали.
Пока я так сидел, я взглянул на своего брата и затем на негритянку; внезапно я понял, что это сновидение. Будучи теперь в сознании, я встал и захотел узнать, что всё это значит. Я взял за руку негритянку и посадил её напротив себя, спрашивая: «Кто вы? Кто вы?» Она посмотрела на меня и удивила своим неожиданным ответом: «Я отвергнутая сторона тебя самого» — сказала она, и тотчас же я почувствовал в её словах вкус истины, и почувствовал необходимость включить её в моё бытие. Кажется, она просочилась в меня, как маленький сгусток светлой энергии.
Многие юнгианцы могут сказать, что это осознанное сновидение иллюстрирует интеграцию с теневым элементом, представленным негритянкой, стоящей у меня за спиной. В теории Юнга теневые элементы состоят из подавленных, игнорируемых, отвергаемых или непонятных мыслей, чувств или побуждений, которые продолжают обитать в мире подсознания. В некоторых случаях теневой элемент появляется в «положении тени» сновидца, обычно, за спиной у сновидца.
Юнг утверждал, что эти теневые элементы могут принимать вид персонажей сновидения, чтобы взаимодействовать со сновидцем, так как они ищут интеграции или принятия сознательным «я», чтобы создать более интегрированное «Я». В этом примере видимая реинтеграция произошла почти сразу же, когда я осознанно спросил, понял этого персонажа в сновидении и радушно принял её.
Как только я ясно осознал себя в этом сновидении, я понял, что есть некая проблема, которую нужно разрешить. (К этому времени я осознавал важность сближения с эмоциями или конфликтами в сновидении, а не игнорирование их.) Как только я инстинктивно усадил фигуру негритянки напротив себя, я сознательно вознамерился понять её место в этом сновидении и что она собой представляет. В ходе этого я получил и сознательный ответ[18], и вливание энергии в мою осознанность. Глядя ей в лицо, я почувствовал, как энергия этого сновидного персонажа проникает в [evaporate into] меня, как тонкий, окрашенный, светлый пар, льющийся ко мне. Эта «отвергнутая сторона» явно была приглашена домой.
Случилось так, что спустя неделю после этого сновидения я почувствовал новую энергию, рассматривая один проект, который я отверг много лет назад, как невыполнимый. Проект? Так он же у тебя в руках! Может показаться странным, что реинтеграция отвергнутой стороны с собой высвобождает определённую энергию и силу воображения, но после этого осознанного сновидения я вдруг почувствовал новые идеи и положительные эмоции относительно написания книги. Стена сомнений, окружающая мою старую цель, вдруг рухнула. Однако, чтобы приступить к работе над этим проектом, мне предстояло совершить и другие изменения, которые я увидел символически проиллюстрированными и гипертрофированными в этом сновидении. Мне предстояло преодолеть культурно укоренённое, глубокое верование относительно «добывания хлеба насущного», что, видимо, было представлено этой очевидно бедствующей, после депрессионной фермерской семьёй.
В то время, когда случилось это сновидение, сосредоточиться на книге было невозможно, ввиду моей полной занятости. Однако, в следующем году, моё желание усилилось. Я преодолел свою озабоченность финансами, уменьшил ответственности своей текущей работы, и начал сосредотачиваться на этой книге.
Итак. Нет! никакой моряк не контролирует море. Только глупый моряк мог бы сказать такую нелепость. Аналогично, никакой осознанный сновидец не контролирует сновидение. Но подобно моряку на море, движущемуся к острову или к цели на горизонте, мы, осознанные сновидцы, направляем фокус нашего намерения внутри сновидения на видимые или невидимые цели. Поступая так, мы узнаём ограниченность мира нашего осознания по сравнению с величественной глубиной и творческой возможностью того, что я называю сновидением. Пока часть нашего осознания пребывает на поверхности подсознательного, мы чувствуем поддержку и величие бессознательного внизу.